Стоя в гостиной — гостиной Ронана — я почти вижу призраки наших юных «я». Мечты, которые мы шептали друг другу в темноте той фабрики, будущее, которое мы представляли между украденными поцелуями и разделенным теплом. Все это здесь воплощено в паркетных полах и встроенных книжных полках, в утреннем свете, льющемся через окна, которые все еще нуждаются в замене.

Я прохожу глубже в комнату и провожу пальцами по одной пустой полке, ощущая гладкость дерева, которое только и ждет, чтобы хранить истории.

— Он действительно слушал все, что я говорила, не так ли?

— Да. — Позади меня раздается грубый голос Ронана.

Чудовищность того, что сделал Харрис, поражает меня сразу. Он не просто оставил Ронану дом. Он оставил ему тот самый дом, о котором мы мечтали. Единственное место, которое, возможно, действительно заставит его захотеть остаться.

У меня в кармане жужжит телефон. Я достаю его, проверяю сообщения. Напоминание разбивает момент, как стекло.

Заседание школьного совета. Один час.

Реальность возвращается. Там будет Беверли Уолш, ожидающая с очередным тщательно продуманным рассказом о моей пригодности к преподаванию.

Ронан, должно быть, что-то заметил в выражении моего лица, потому что подходит ближе.

— Что там?

— Заседание правления. — Мой желудок скручивает, подступает тошнота. — Оно через час. Мне нужно вернуться домой и переодеться.

— Я могу отвезти тебя. — Он делает паузу, на его лице появляется неуверенность. — Вообще-то, это плохая идея. Конечно, я не должен. Тебе от этого будет только хуже.

И вот оно. Перекресток. Я могу пойти домой, переодеться во что-нибудь официальное и прийти в школу одна, как будто мне стыдно, что меня видели с ним. Или…

— Я бы с удовольствием… Я имею в виду, если ты не возражаешь подвезти меня.

Его брови слегка приподнимаются.

— Ты уверена в этом?

— Да. — И это я. Мне надоело прятаться. Я больше не позволю Беверли Уолш и ее особой разновидности морали маленького городка диктовать мне выбор. — Я не стыжусь того, что меня видели с тобой, Ронан. Мне никогда не было стыдно.

На его лице мелькает смесь эмоций — удивление, возможно, надежда, — прежде чем он успевает это скрыть. Но прежде чем кто-либо из нас успевает сказать что-то еще, мое внимание привлекает движение за окном. На соседнем крыльце стоит мужчина. Он замечает, что я смотрю, машет рукой и исчезает в своем доме.

Ронан вздыхает, но в его голосе слышится не столько раздражение, сколько смирение.

— Том не верит в границы.

Мгновение спустя входная дверь снова открывается. Появляется Том, пересекающий двор между двумя домами с удивительной для его возраста скоростью.

Пожилой мужчина одаривает Ронана улыбкой, когда открывает дверь и заходит внутрь.

— Что ж, это интересно. — Он переводит взгляд с Ронана на меня. — Это не заняло много времени, не так ли?

— Мы как раз уходили. — Я снова проверяю свой телефон. Приближается время заседания. — Мне нужно кое-где быть…

— Узнать о своей судьбе от нашего любимого судьи? — Он смеется над моим удивленным взглядом. — Как долго ты живешь в этом городе? Тебя не должно удивлять, что все всё знают. — Выражение его лица становится более серьезным. — Вообще-то, именно поэтому я и пришел. У меня есть кое-что для тебя.

Он достает из заднего кармана конверт и протягивает его мне.

— Возьми это с собой. Отдай Беверли. Но только если дела пойдут плохо. Если она не оставит тебе другого выбора, или ты подумаешь, что потеряешь работу.

Я беру его, хмурясь от тяжести.

— Что это?

Его улыбка натянута.

— Страховка на случай, если Беверли начнет переписывать историю в соответствии с тем сюжетом, который ей захочется раскрутить.

Он выходит из дома вместе с нами и останавливается возле машины, наклоняясь вперед, когда я устраиваюсь на пассажирском сиденье.

— Не забудь взять этот конверт с собой на встречу, Лили. Не оставляй его в машине.

Он хлопает дверью и стучит по крыше, и Ронан задним ходом съезжает с подъездной дорожки. Мы останавливаемся у меня дома, чтобы я могла принять душ и переодеться во что-нибудь более подходящее, чем джинсы и футболка, которые были на мне, а затем мы возвращаемся на улицу.

Поездка в школу проходит слишком быстро. Когда Ронан заезжает на парковку, мои глаза находят класс, в котором я преподавала последний год. Мои руки дрожат, и я прижимаю их к бедрам.

— Ты хочешь, чтобы я подождал или убрался отсюда, пока меня кто-нибудь не увидел?

Я наклоняюсь и целую его, вкладывая в это все, что не могу выразить словами.

— Подожди меня.

Когда я вхожу, зал заседаний полон. Мое сердце колотится о ребра, когда я переступаю порог. Директор Мартинес поднимается со своего места возле двери, слегка кивая мне. Беверли Уолш сидит во главе стола, идеально уложенная, в своем дизайнерском костюме, с поблескивающим жемчужным ожерельем. Она выглядит так, словно председательствует на судебном процессе.

Остальные члены правления занимают свои обычные места. Роберт Андерсон и Уильям Хейз сидят справа от Беверли, оба — «старые деньги», которые никогда не голосовали против нее. Доктор Элеонора Стюарт, которая работает в правлении почти столько же, сколько Беверли, занимает место слева от Беверли. Майкл Берк и Энн Салливан замыкают ряд.

Я сажусь на единственное свободное место лицом к ряду, спина прямая, подбородок поднят. Конверт от Тома Бернса у меня в кармане.

— Мисс Глэдвин. — В голосе Беверли слышится та особая нотка фальшивой озабоченности, которую она оттачивала годами. — Надеюсь, вы понимаете, почему вас вызвали на это совещание?

Во рту у меня пересохло, в горле образовался комок, но я заставляю себя говорить четко.

— Почему бы вам мне это не объяснить?

Ее улыбка холодна.

— Мы обеспокоены вашим… суждением и вашим выбором. Примером, который вы подаете нашим самым юным и впечатлительным ученикам.

— Вы имеете в виду выбор прекратить драку? — Я встречаюсь с ней взглядом. — Или выбор смотреть сквозь пальцы на чьи-то ошибки?

— Выбор участвовать в публичных демонстрациях неподобающего поведения с кем-то, у кого есть криминальное прошлое, связанное с насилием. — Она перебирает какие-то бумаги, затем перекладывает через стол газетную вырезку. Это зернистая фотография инцидента возле «Уилсона». — А затем ввязаться в ссору, которая привела к травмам. Родители не хотят, чтобы их дети сталкивались с кем-то, кто проявляет такое… пренебрежение к надлежащему поведению.

Жар заливает мое лицо. Прежде чем я успеваю возразить, заговаривает доктор Стюарт.

— Это не совсем точно. Я просмотрела полицейский отчет за субботу. Мистер Хартман явно был агрессором, и несколько свидетелей подтвердили…

— Элеонора. — В тоне Беверли слышится явное предупреждение. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать детали инцидента. Мы здесь для того, чтобы обсудить модель неправильного принятия решений мисс Глэдвин.

— Моим ученикам ничто не угрожает. — Мой голос звучит резко. — И вы не имеете права…

— У нас есть полное право! — Беверли наклоняется вперед. — Когда вы решаете вести себя таким образом, который плохо отражается на этой школе, это заставляет родителей сомневаться, стоит ли вам вообще учить их детей.

— О чем именно спрашивают эти родители? — Я сохраняю свой голос ровным, несмотря на нарастающий во мне гнев. — О моих преподавательских способностях? Моя преданность моим ученикам?

— Ваше суждение, — повторяет Беверли. — Ваш выбор. У меня здесь несколько писем. — Она похлопывает по папке. — Все выражают серьезную озабоченность по поводу вашего поведения и примера, который вы подаете.

— Могу я взглянуть на них?

Она поджимает губы.

— Боюсь, эти родители попросили сохранить анонимность. Они обеспокоены возможным… возмездием.

— Это удобно. — Горечь в моем голосе невозможно скрыть. — Точно так же, как это было удобно, когда вы распространяли слухи о Ронане семь лет назад. Когда вы убедились, что все поверили именно в то, во что вы хотели, чтобы они поверили, о бездомном ребенке, который нуждался в помощи.

— Мисс Глэдвин. — Роберт Андерсон наклоняется вперед. — Такое отношение не помогает вашему делу.

— Нет? — Что-то обрывается внутри меня, и я смеюсь. — Тогда позвольте мне выразиться предельно ясно. Вас не волнуют дети, и вас не волнуют мои способности к преподаванию. Речь идет о том, чтобы вы контролировали ситуацию и следили за тем, чтобы все в этом городе соответствовали особым принципам морали Беверли.

— Как ты смеешь… — начинает Беверли, но я обрываю ее.

— Как я смею? — повышаю голос. — Как ты смеешь сидеть здесь и судить других? Как ты смеешь решать, кто заслуживает искупления, а кто нет? Кто ты такая, чтобы решать, кому позволено совершать ошибки, а кого за них распнут?

— Если вы имеете в виду криминальное прошлое мистера Оливера…

Ясно, что она уже решила, как пройдет эта встреча, поэтому я достаю конверт Тома и кладу его на стол.

— Меня попросили передать это вам.

Беверли тянется к нему с пренебрежительным выражением лица. Когда она открывает его и достает горсть фотографий, выражение ее лица меняется. Краска отливает от ее щек, а руки трясутся, когда она смотрит на то, что на них.

Я мельком вижу одну из них, когда она отчаянно пытается засунуть их обратно в конверт. Женщина помоложе, я полагаю, Беверли, обнимает мальчика в кожаной куртке на заднем сиденье мотоцикла. На другом они целуются у кирпичной стены. Треть ее вылезает из окна, юбка задрана до бедер, волосы растрепаны, помада размазана.

— Я предлагаю отложить это обсуждение. — Ее голос утратил резкость. — Ожидается… дальнейший анализ ситуации.

— Отложить? — Брови доктора Стюарт приподнимаются. — Мы здесь, потому что вы настаивали на том, что поведение мисс Глэдвин требует немедленного рассмотрения. Вы утверждали, что у вас есть десятки жалоб родителей. Однако я заметила, что эти письма не были доведены до сведения остальных членов правления.

Директор Мартинес прочищает горло.

— Я не получала официальных жалоб на преподавание мисс Глэдвин. На самом деле, несколько родителей специально попросили, чтобы их дети были переведены в ее класс в следующем году.

— Тогда, если только Беверли не захочет поделиться полученными письмами… — Майкл Берк впервые заговаривает и делает паузу, чтобы посмотреть на Беверли. Когда она ничего не говорит, прижимая конверт к груди, он продолжает. — Я предлагаю закрыть это дело и немедленно восстановить мисс Глэдвин в должности.

— Поддерживаю. — Доктор Стюарт не колеблется.

Губы Беверли сжимаются в тонкую линию, но она кивает.

— Все за?

Голосование проводится единогласно.

Когда я выхожу на солнце на дрожащих ногах, Ронан стоит, прислонившись к борту машины. Он выпрямляется, когда видит меня, напряжение заметно в каждой черточке его тела.

— Ну?

Я практически сбегаю по ступенькам и бросаюсь в его объятия.

— У меня все еще есть моя работа. — Слова вырываются у него из груди. — И я беру отгул до конца недели.