— Нет. — Слово прозвучало отрывисто, окончательно. — Мы этого делать не будем.

Все во мне говорит мне уйти, убраться подальше, пока она не сняла защиту, на создание которой я потратил большую часть своей жизни.

— Ронан.

— Чего ты хочешь от меня, Лили? — Я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь, мне нужно избежать того, как она на меня смотрит. — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что все в порядке? Как сложилась моя жизнь, когда я вышел? Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что тюрьма все исправила?

— Я хочу, чтобы ты сказал мне правду.

Смех, который вырывается наружу, нестройный и резкий.

— Правду? Когда, черт возьми, правда хоть что-нибудь исправляла?

— Когда есть ложь?

Она метает слова, как стрелы, и каждое попадает в цель. Я смотрю в окно, куда угодно, только не на нее.

— Иди домой, Лили. — Я говорю так, словно все контролирую.

— Нет. — Одно слово. Острое, как лезвие. — Ты не сможешь снова меня прогнать. Не в этот раз.

— Как ты думаешь, что знание изменит? — Я поворачиваюсь к ней лицом и выпускаю гнев, бурлящий во мне, потому что это легче, чем все остальное, бурлящее внутри. — Ты действительно думаешь, что от понимания станет лучше? Чтобы было меньше больно? Или чтобы хоть что-то из этого было в порядке вещей?

— Думаю, я заслуживаю знать настоящую причину, по которой ты меня оттолкнул. — Ее голос дрогнул, прежде чем она взяла себя в руки. — Почему ты заставил меня думать, что все это ненастоящее, и почему ты даже не взглянул на меня в зале суда.

— Потому что от одного взгляда на тебя я бы, блядь, умер! — Мой крик эхом отражается от стен.

Между нами воцаряется тишина. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я зажмуриваюсь, но уже слишком поздно брать свои слова обратно.

— Что случилось? — Звук ее шагов предупреждает меня о ее приближении. — Тогда, перед моим отъездом, кое-что изменилось. Ты был другим последнюю неделю занятий в школе перед рождественскими каникулами. Пожалуйста, Ронан. Расскажи мне, что произошло.

— Не надо. — Но слишком поздно, потому что стены уже рушатся.

— Расскажи мне.

Мои глаза распахиваются.

— Ты хочешь знать? Ты действительно хочешь знать, Лили? — Ярость нарастает. — Ладно. Когда я закончу, не говори, что я, блядь, не давал тебе шанса уйти. — Я выдерживаю ее взгляд, заставляя себя не отводить глаза. — Ты помнишь тот день, когда я должен был встретиться с тобой в библиотеке? Я остался в конце прохода и сказал тебе, что у меня есть дела. Ты помнишь это? Причина, по которой я не остался, заключается в том, что Дэн Хартман и его товарищи по команде поймали меня до того, как я туда добрался. Они затащили меня в раздевалку, а потом вшестером удерживали на месте, пока Дэн доказывал, как сильно этот город ненавидит, когда в их школе учатся такие отбросы, как я.

Я вижу, как ее грудь замирает на вдохе.

Я поклялся, что никогда не позволю ей узнать об этом.

— Они точно знали, куда бить. — Я прижимаю руку к боку, где были самые серьезные повреждения. — Футболисты довольно хорошо понимают механику тела. Ребра. Почки. Печень. Дэн знал, как пользоваться кулаками. Он бил меня, пока я не почувствовал, как что-то хрустнуло. Они сломали мне ребра и проткнули что-то внутри. — Мой голос понижается, когда я вспоминаю. — Это было плохо. Так плохо, что я нуждался в медицинской помощи.

— Почему ты не…

— Что? Позвал на помощь? — Мой голос холодный, острее лезвия ножа. — Ты думаешь, я должен был пойти в отделение неотложной помощи и объяснить, как звездный квотербек их школы решил избить меня? Позволить им начать задавать вопросы о том, кто я такой? Откуда я взялся? Кому они должны позвонить?

В ее глазах появляется понимание. За ним следует ужас.

— Ты хочешь больше правды, или этого достаточно? — Я не жду ее ответа. — Все, что касается меня, было подделано. Каждый листок бумаги. Каждый документ. Все мое гребаное существование здесь было построено на лжи. Единственное, что было настоящим, — это мое имя.

Она делает шаг назад, прижимая руку к горлу.

— Что?

— Мои школьные записи, контактная информация. Все это. — Кажется, я не могу унять дрожь в руках, поэтому сжимаю пальцы в кулаки. — Один визит в больницу, и они бы узнали. Один телефонный звонок, и весь карточный домик, который я построил, развалился бы.

— Но … как ты…

— Откуда я узнал, как подделывать документы? — Снова раздается смех. — Точно так же я научился подделывать рецепты, когда не мог дышать от боли. Точно так же я научилась делать все, наблюдая, как парень моей матери уничтожал ее кусочек за кусочком, пока не осталось ничего, кроме нужды.

Я смотрю, как эти слова падают на землю, и вижу, как на ее лице в тот момент появляется понимание. Ее рука все еще прижата к горлу, пальцы прижаты там, как будто ей не хватает воздуха.

— Твоя мама…

— Была наркоманкой, да. — Правда ожигает. — А Рик? Ну, он убедился, что она такой и останется. Он держал ее зависимой и напуганной. Убедился, что она по-прежнему предпочитает таблетки еде, квартплате и мне.

Я обхватываю себя руками.

— Я научился рано. — Кажется, что каждое слово вырывается из меня. — Как подделывать рецепты. Как придерживать ее волосы, когда ее рвало. Как очистить кровь, когда Рик решил, что она не уделяет ему достаточно внимания. Как воровать в аптеках, когда ей нужно больше, чем разрешено рецептами.

Ее рука перемещается от горла ко рту, но я не могу перестать говорить. Я больше не могу держать это в себе.

— Я сбежал, когда мне было четырнадцать, после того, как Рик сломал ей руку и у нее случился передоз. Она снова предпочла его мне …. — Мой смех прерывается. — Но я взял с собой навыки, которым научился. Я подделывал документы, создавал новые истории и убедился, что я невидим. Я остался в школе и пытался учиться, чтобы однажды сбежать от всего. Когда люди присматривались слишком пристально, я двигался дальше и начинал снова. Пока Дэн и его ребята не напомнили мне, что происходит с такими людьми, как я, которые пытаются найти свое место там, где им не место.

Я прижимаю руку к боку, где был самый сильный перелом, фантомная боль снова пронзает меня. — Ты не выживешь при таких внутренних повреждениях без посторонней помощи. С каждым вдохом мне казалось, что я тону, как будто в моих легких было стекло. Я чувствовала, как что-то разрывается внутри, кровоточит там, где не должно. Я знал … Я знал, что у меня ничего не получится.

— Должно быть, это было…

— Что? Варианты? — Я качаю головой. — Я не мог дышать правильно, не мог сделать полный вдох без пронзающей меня боли. Я не мог спать лежа. Мне приходилось сидеть, прислонившись к стене. Каждый день был хуже предыдущего. Из-за кашля пошла кровь. Темная кровь, такая, которая означает внутреннее кровотечение.

Я задерживаю дыхание, выдавливая слова.

— И таблетки. … Я начал с того, что принял ровно столько, чтобы снять напряжение. Но я слишком быстро привыкал к ним. Одна превратилась в две. Две превратились в четыре. Вскоре я уже принимал их просто так. И я начал видеть в своем отражении тот же голод, который раньше видел в ее глазах.

Глаза Лили наполняются слезами. Теперь она дрожит, обхватив себя руками, бессознательно повторяя мою позу.

— Но к тому времени это уже не имело никакого значения, потому что я уже умирал. Инфекция распространялась по моему телу. Температура с каждым днем становилась все выше. К концу я едва мог ходить.

— Ронан…

Я не даю ей заговорить.

— Итак, я оттолкнул тебя. Я заставил тебя поверить, что ты ничего не значишь, потому что не мог позволить тебе наблюдать за тем, что надвигалось. Я не хотел, чтобы ты видела, как я угасаю, как это сделала она. И я чертовски уверен, что не хотел, чтобы ты видела, как я становлюсь тем, кем поклялся никогда не быть.

Она издает тихий, обиженный звук, протягивает ко мне руку, прежде чем опустить.

— А потом ты ушла, и я сказал себе, что это к лучшему. — Мой голос смягчается. — Но чем ближе я подходил к концу, к смерти … Я был один и не мог…

— У Фельдмана. — Она произносит это так тихо, что между нами едва заметно расстояние.

— Да. Хотя и не по тем причинам, о которых они говорили. Я не был очередным наркоманом, который хотел украсть, чтобы продать это и получить дозу. Я не мог … Я не мог позволить тебе найти меня здесь, Phare. Я не мог допустить, чтобы здесь закончилась моя история.

— Что ты имеешь в виду?

— Я тонул в собственной крови. Откашливался каждые несколько часов. Из-за инфекции у меня была такая высокая температура, что у меня начались галлюцинации. — Я делаю глубокий вдох, который ощущается как глотание стекла. — Все, о чем я мог думать, это о том, что именно ты найдешь меня, когда вернешься. Если бы запах не привел кого-нибудь другого первым. Ты бы пошла искать меня и обнаружила … Я не мог так поступить с тобой.

Она делает шаг вперед. Я заставляю себя не отступать.

— Итак, я выбрал другую концовку. Я потащился к Фельдману и включил все гребаные сигнализации, которые там были, чтобы быть уверенным, что они меня найдут. Я позволял им писать любую историю, которая имела смысл. Наркоман? Конечно. Вор? Абсолютно. Преступник? Если они хотели меня так называть. Все, что угодно, только не оставить тебя искать здесь то, что от меня осталось.

— Ты не имел права! — Она повышает голос. — Не имел права делать этот выбор за меня.

— Правда? — Мой голос становится жестче. — Я не имел права ожидать, что ты будешь смотреть, как я умираю. Я не имел права позволять тебе растрачивать свой свет, пытаясь спасти того, кто уже был мертв. — Я отворачиваюсь от боли в ее глазах. — Однажды я уже пережил эту историю. Я видел, как ее пережила моя мать. Я жил со шрамами от этого. Я не собирался позволять тебе носить их еще и на себе.

— Значит, вместо этого ты выбросил все, что у нас было.

— Это был единственный способ уберечь тебя от поисков и обнаружения моего тела после…

— Это был не твой выбор!

— Это было лучше, чем наблюдать, как ты понимаешь, что у всего этого есть срок годности.