Я провожу остаток выходных, прячась в своей квартире. Кэссиди остается со мной, спит на моем диване и будит меня каждые несколько часов, как предписал доктор. Швы на моей губе натягиваются при каждом движении, являясь постоянным напоминанием о том, что произошло. Синяк расползается по моей щеке фиолетовыми и желтыми оттенками, его невозможно скрыть, сколько бы тонального крема я ни пыталась нанести.

Мама звонит три раза в субботу днем и шесть раз в воскресенье. Я смотрю на ее имя на экране и переключаю каждый звонок на голосовую почту. Кэссиди отвечает на звонки, когда мама вместо этого пытается дозвониться, говоря ей, что я плохо себя чувствую, что мне нужен отдых и что я позвоню ей через пару дней.

Где-то в субботу звонит полиция и спрашивает, хочу ли я выдвигать обвинения. Я отвечаю, что нет. В этом нет смысла. Я знаю, что Дэн не хотел ударить меня, и хотя я зла на него, я не собираюсь разрушать его жизнь из-за ошибки, которую он совершил.

К тому времени, когда наступает утро понедельника, пульсация в моем лице уже не такая сильная. Швы все еще видны, но я подобрала лучший оттенок консилера, чтобы скрыть самые сильные кровоподтеки. Отметины на моем горле, которые Ронан оставил там в пятницу вечером, ничто по сравнению с тем беспорядком на моем лице. Блузка с высоким воротом легко прикрывает их.

Я смотрю на себя в зеркало в ванной, пытаясь увидеть то, что увидят все остальные. Учительница, ставшая жертвой насилия? Женщина, сделавшая неправильный выбор? Та, чье суждение следует подвергнуть сомнению? Или жертва того, что оказалась не в том месте не в то время?

Поездка в школу совсем не занимает времени, и голос директора Мартинес прорезает утреннюю тишину, как только я переступаю порог.

— Мисс Глэдвин. В мой кабинет, пожалуйста.

Я иду за ней по коридору мимо пустых классов и досок объявлений. Двое учителей прерывают разговор, чтобы посмотреть, как я прохожу. Я смотрю вперед, спина прямая, и пытаюсь не обращать внимания на то, как пересохло у меня во рту.

Она закрывает за нами дверь в свой кабинет и жестом приглашает меня сесть. Выражение ее лица непроницаемо, когда она занимает свое место за столом. Я не упускаю из виду, как ее взгляд задерживается на моем лице, оценивая нанесенный ущерб.

— Сегодня утром я получила несколько телефонных звонков, касающихся вас. — Она кладет руки на стол. — Миссис Уолш была особенно красноречива. Она слышала довольно подробный отчет об инциденте, произошедшем возле «Фламинго» в пятницу вечером между вами и человеком, которого она называет известным преступником.

Жар поднимается по моей шее, обжигая лицо. Кейт и Эми, должно быть, позаботились о том, чтобы все услышали их версию событий. Вот так новости распространяются в этом городе. Это начинается с перешептываний в кафе, продуктовом магазине или баре, затем распространяется по социальным кругам, становясь все драматичнее с каждым пересказом, пока не доходит до таких людей, как Беверли Уолш, которая точно знает, как использовать информацию.

— И, конечно, есть еще инцидент возле «Уилсона» в субботу утром. — Ее голос остается спокойным и профессиональным. — Понятно, что некоторые родители обеспокоены.

— Я не…

Она поднимает руку.

— Прежде чем мы продолжим, я должна упомянуть, что миссис Уолш уже созвала экстренное заседание школьного совета.

Конечно, она это сделала. Беверли Уолш состоит в школьном совете дольше, чем я живу на этом свете. Она относится к нему как к своему личному королевству, используя влияние как оружие.

Мои пальцы сжимаются в кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони. Я заставляю свой голос звучать ровно.

— В том, что произошло в субботу, нет моей вины. Я пыталась остановить драку.

— Проблема не в том, что произошло, Лили. — Ее голос немного смягчается. — Дело в восприятии. Ты преподаешь в детском саду. Родители детей защищают своих детей, и когда до них начинают доходить слухи…

— Какие слухи? — Я хочу, чтобы она произнесла это вслух.

Она перекладывает какие-то бумаги на своем столе.

— По словам миссис Уолш, в пятницу вечером вас видели в том, что она назвала компрометирующей позой с Ронаном Оливером. Она была довольно… подробна в своем описании.

Мое лицо горит еще сильнее. Воспоминание о теле Ронана, прижатом к моему, о его руках, его рте, о холодной стене переулка у моей спины … Я отталкиваю это, но не раньше, чем меня снова захлестывает жар. Стыд смешивается с гневом, смешивается с призраком желания, о котором я не хочу думать.

— В моей личной жизни нет ничего…

— Твоя личная жизнь становится заботой школы, когда это происходит публично. — Она вздыхает. — И когда это касается кого-то с историей Ронана.

— Это было семь лет назад! Ему было восемнадцать, и он был бездомным.

— Я знаю. — Она выглядит усталой, старше, чем на прошлой неделе. — Но ты же знаешь, как устроен этот город. Миссис Уолш уже говорит об «оценке моральной пригодности».

В комнате становится теснее, воздух становится плотным.

— Потому что меня видели с кем-то, кого они решили возненавидеть много лет назад?

— Потому что ты несешь ответственность за маленьких детей, и родители сомневаются в твоем суждении. — Она выдвигает ящик стола и достает какие-то бумаги. — Инцидент возле «Уилсона» только усугубил ситуацию. Мать Сары Мерфи состоит в родительском комитете. Она довольно громко заявляла, что не хочет, чтобы ее дочь училась в классе с кем-то, кто… — Она неопределенно указывает на мое лицо.

— Кто-то, кто что? — Мой голос срывается, несмотря на мои усилия контролировать его. — Был ранен, пытаясь остановить насилие? Или кто-то, кто осмелился позаботиться не о том человеке?

— Лили. — Она наклоняется вперед. — Я пытаюсь помочь тебе. Возьми небольшой отпуск. Дай всему успокоиться и дай синякам время сойти.

— Вы хотите, чтобы я осталась дома? — У меня горят глаза. — Потому что то, что я пострадала, выглядит плохо?

— Потому что прямо сейчас миссис Уолш делает тебя мишенью. — Она перекладывает бумаги через стол. — Возьми неделю. Оплачиваемый отпуск. Дай всем время, чтобы узнать новые сплетни. Не потребуется много времени, чтобы что-то еще привлекло их внимание. И дай себе время прийти в себя.

Из окна ее кабинета я вижу, как родители приводят своих детей.

— А если я не возьму отпуск?

— Тогда я не смогу защитить тебя от совета директоров. — Ее голос остается мягким, но твердым. — Ты же знаешь, как действует Беверли Уолш, когда решает, что мир неправильный. И у нее есть еще три члена правления, которые беспрекословно следуют ее примеру.

Я беру бумаги, руки слегка дрожат. Слова на листе сливаются воедино, официальная формулировка о временном отпуске и профессиональном поведении. У меня так сдавило горло, что я едва могу сглотнуть.

— Мне нужны твои планы уроков для замещающей. — Она колеблется. — И Лили? Будь осторожна. Заседание правления в среду. Они хотят обсудить это. Не снабжай их дополнительными боеприпасами.

Я выхожу из офиса в оцепенении, как раз в тот момент, когда Наташа О'Рейли спешит мимо, таща за собой свою дочь, не глядя на меня. Раньше она останавливалась и болтала каждое утро, информируя меня об успехах своей дочери. Теперь она избегает встречаться со мной взглядом.

Учительница хватает меня за руку, когда я прохожу мимо ее класса.

— Я слышала, что произошло. — Ее голос понижается до шепота, глаза бегают по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — История повсюду. Кейт и Эми рассказывали всем в «the Jittery Squirrel» о пятничном вечере. — Она оглядывается по сторонам. — А потом в субботу…

У меня сводит живот. Я отстраняюсь.

— Мне нужно идти.

Еще двое учителей наблюдают за происходящим из дверей своего класса. Проходя мимо, я улавливаю обрывки разговоров шепотом:

— … Не могу поверить, что она…

— …с кем-то вроде этого…

— … такое недальновидное решение…

Я держу голову высоко, плечи расправлены, хотя мое лицо пульсирует, швы натягиваются, и мне хочется раствориться в полу.

Когда я захожу в класс, он по-прежнему пуст. Экспозиция в океанской тематике, на создание которой я потратила часы, внезапно кажется бессмысленной. Я достаю из сумки план уроков на эту неделю и кладу его на стол, в последний раз оглядываюсь по сторонам и выхожу.

Поездка домой проходит как в тумане. Мои глаза следят за дорогой, но на самом деле я не присутствую. Когда я, наконец, захожу в свою квартиру и закрываю за собой дверь, я отпускаю хватку, которую держала в своих эмоциях.

Скользя по стене, я тяжело приземляюсь на пол. Все обрушивается на меня одновременно. Унижение, гнев, несправедливость всего этого. Усталость от того, что я держала себя в руках в течение выходных, этим утром, когда шла по коридору на глазах у всех.

Слезы текут горячо и быстро, и я не пытаюсь их остановить.

Звонит мой телефон, на экране высвечивается мамино имя. Я соединяю звонок.

— О, милая. — Она не тратит время на любезности. — Почему ты не рассказала мне, что произошло? Зачем заставлять Кэссиди лгать ради тебя?

— Мама… — Слезы наворачиваются сильнее. — Директриса отправила меня домой. Они заставляют меня взять отпуск до собрания родительского комитета.

— Я сейчас приеду. — Раздается шорох. Она уже хватает ключи. — Я принесу обед.

— Мам, ты не обязана.

— Нет, я хочу. Я также должна была быть с тобой на выходных. — Ее тон тверд. — Тебе не следует сейчас оставаться одной.

Она права. От мысли о том, что я буду сидеть здесь одна, прокручивая все в голове, у меня начинает болеть голова.

— Спасибо, мам.

— Двадцать минут. И Лили. Ни в чем нет твоей вины.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони, но слезы продолжают накатывать, по мере того как воспоминания заполняют мой разум. Беверли Уолш присутствовала на каждом школьном мероприятии, когда я росла, наблюдала за всем и всех осуждала. Ее голос звучал на городских собраниях, церковных собраниях, на каждом собрании, где формировалось мнение. В то время она была одной из самых громких, осуждавших Ронана, распространяя истории о том, какой он опасный, плохо влияющий человек, без которого городу было бы лучше.

И теперь она делает это снова. Используя свое влияние и сеть сторонников, чтобы сформировать повествование. Решать, что правильно и приемлемо для учительницы в ее драгоценной школе.

Я должна позвонить Кэссиди и рассказать ей, что происходит. Она будет в ярости из-за меня, совсем как тогда, когда мы учились в средней школе и люди осуждали меня за то, что я забочусь о Ронане.

В этом городе мало что меняется. Но, к счастью, это включает в себя наличие людей на моей стороне. Даже когда весь город, кажется, полон решимости придраться ко мне.