Зеркало не лжет.

Мои пальцы касаются отметин, которые он оставил на моем горле. Темные синяки, расцветающие фиолетовым и синим, с желтыми краями. Каждый из них болит от моего прикосновения, свидетельствуя о том, что везде побывал его рот. Самый большой находится у основания моего горла, на нем видны следы зубов, если присмотреться повнимательнее. Я прижимаюсь к нему, наблюдая, как морщится мое отражение, нуждаясь в боли, которая вернула бы меня в реальность.

Но дело не только в моем горле. Следы разбегаются по моей ключице, исчезая под рубашкой. Мои губы все еще чувствительны, когда я прикасаюсь к ним. Вдоль моей челюсти и шеи горит кожа. А между ног… другого рода боль. Та, что разгорается при каждом движении, при каждой смене положения тела.

Все мое тело — запись того, что произошло прошлой ночью. Это похоже на лихорадочный сон.

После ссоры с Эми и Кейт Кэссиди настояла, чтобы я вернулась к ней домой. Она не стала выпытывать подробности о том, что произошло, пока я была на улице с Ронаном, просто приготовила горячий шоколад, который я не пила, и сидела со мной, пока я смотрела в никуда. Когда тишина стала слишком тяжелой, она включила телевизор и позволила звукам случайных передач наполнить комнату.

— Ты не обязана говорить об этом, — сказала она где-то после полуночи. — Но я здесь, если понадоблюсь.

Тогда я не могла подобрать нужных слов. У меня не было способа объяснить, что я чувствовала, когда он снова прикасался ко мне, чувствовать его рядом с собой, слышать его голос, грубый и жаждующий, мне на ухо, прежде чем он превратил это во что-то жестокое.

Я не спала, ворочалась с боку на бок в ее комнате для гостей и смотрела, как тени движутся по потолку, заново переживая каждое мгновение, каждое прикосновение и каждое слово, которое он произнес. Когда взошло солнце, я оставила Кэссиди записку на кухонном столе и выскользнула, не разбудив ее.

Мне нужно заехать домой и переодеться. Я позвоню тебе позже.

Она будет волноваться, но я не могу столкнуться с ее беспокойством прямо сейчас или с вопросами, которые она будет сдерживать всю ночь напролет.

И теперь, в моей собственной ванной, мне негде спрятаться от правды.

Я тянусь за консилером. Кисточка дрожит в моей руке, когда я наношу ее на самые темные отметины. На фоне синяков она выглядит жалко. Фиолетовый просвечивает, насмехаясь над моей попыткой. Я пробую более темный оттенок. Потом еще один. Но их ничто не скрывает.

Кисточка для макияжа со стуком падает в раковину, и я хватаюсь за края столешницы, мое зрение затуманивается из-за слез, наполняющих глаза.

Ты такая же, как они. Ты всегда видела только то, что хотела видеть.

Всплеск гнева застает меня врасплох.

Он ошибается. Я видела его тогда. Когда все остальные отвернулись, я увидела его. Я знала его так, как никто другой.

Но сейчас? Слова звучат как коварный шепот.

Я совсем не знаю эту его версию. Я не знаю, что тюрьма сделала с ним, или как жизнь обошлась с ним после освобождения. Я понятия не имею, кем он стал за все годы, прошедшие с тех пор по настоящее время.

И это не имеет значения, потому что прошлой ночью я поняла, что ничего не изменилось. Мое тело все еще помнит его. Мое сердце признало правду, которую я пыталась отрицать с тех пор, как он вернулся и я увидела его на улице.

Я никогда не переставала любить его.

Слезы из моих глаз стекают по щекам, и я опускаюсь на пол в ванной, прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

Последнее, что я сказала Кэссиди прошлой ночью перед тем, как мы легли спать, вспоминается мне.

Я не знаю, почему я позволяю ему так влиять на меня.

Но это ложь. Я действительно знаю. Я могла бы притвориться, что это были воспоминания, отголосок первой любви, которая никогда до конца не угасала. Я могу возразить, что мне любопытно, кем он стал, что это потому, что я так и не нашла никакого завершения. Но дело не в этом.

Я все еще люблю его.

Мой телефон вибрирует на тумбочке, нарушая тишину в ванной. Я заставляю себя выпрямиться и беру его. Это сообщение от мамы, она снова спрашивает насчет ужина. Я быстро набираю ответ, сообщая ей, что собираюсь принять душ и что позвоню ей позже.

Я люблю свою маму, но прямо сейчас не могу справиться с ее заботой обо мне. И она поймет, что что-то не так, как только я заговорю с ней.

Мой телефон снова вибрирует. На этот раз это Кэссиди.

Кэссиди: Ты в порядке?

Я: Нет.

Кэссиди: Я сейчас приеду.

Я: Не надо. Мне нужно…

Но я не знаю, что мне нужно. Я удаляю неотправленное сообщение и смотрю на себя в зеркало. Женщина, смотрящая на меня в ответ, выглядит потерянной. Мои волосы в беспорядке, они спутались от того, что я всю ночь металась в постели. Темные круги затеняют мои глаза, покрасневшие от усталости и слез.

Снаружи проезжает машина. Лает собака. Мир продолжает вращаться, в то время как мой наклоняется вокруг своей оси.

Кэссиди: Я уже еду. Принесу кофе и рогалики.

Я снимаю одежду и включаю душ. Ванную наполняет пар. Становясь под горячие брызги, я запрокидываю голову и закрываю глаза, позволяя воде омыть меня.

Когда я наконец выхожу, завернутая в полотенце, я выгляжу немного более по-человечески. Я надеваю штаны для йоги и свитер большого размера, провожу щеткой по волосам, затем еще раз смотрю на свое отражение.

Я люблю его.

Теперь мне просто нужно решить, что делать с любовью, которая никогда не умирала.

Открывается входная дверь.

— Лили?

Голос Кэссиди разносится по квартире. Я закрываю глаза и готовлюсь встретиться лицом к лицу со своей лучшей подругой. Она единственная, кому я могу доверить выслушать, пока я пытаюсь объяснить то, что сам едва понимаю. Вздохнув, я выхожу ей навстречу.

Она в гостиной, в одной руке кофейник, в другой пакет с рогаликами. Ее взгляд скользит по мне.

— О, милая. — Она ставит все на стол и заключает меня в объятия.