Я не могу перестать дрожать.

Костяшки моих пальцев побелели там, где я сжимаю край кухонной стойки. Дрожь проникает глубже, чем в мышцы. Она в моих костях и в моей крови. Мне не следовало выходить. Я знаю, что лучше не ходить по такому маленькому городку, где на каждой улице обитает призрак и за каждым углом может скрываться единственный человек, которого я семь лет пытался забыть. Но дом надвигался на меня, стены давили все теснее с каждым вздохом, пока воздух не стал разреженным.

Мне нужно было что-то делать, кроме как стоять в комнатах, пропахших пылью, и задыхаться в тишине. Беспокойство забиралось мне под кожу до тех пор, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как убраться восвояси.

Так что я пошел. И между вдохом и выдохом она была рядом.

Моя хватка усиливается, пока край столешницы не впивается в ладони. Боль помогает. Это то, на чем стоит сосредоточиться, помимо того, что моя грудь пытается прогнуться сама по себе, потому что я не могу стереть воспоминание о ее лице из своей памяти.

Лили.

Стояла на Мэйн-стрит, словно вышедшая из снов, которые раньше будили меня в 3 часа ночи в моей камере. Те, где я все еще чувствовал ее руки на своей коже, все еще ощущал вкус ее имени у себя на губах. Где я резко просыпался с сердцем, пытающимся прорваться сквозь ребра, сдавленным горлом и болью в груди от потери, которую переносить никогда не было легче.

В тот момент, когда она появилась в поле зрения, весь мой мир сузился до ее лица. Ее волосы короче, спадают чуть ниже плеч волнами, в которых отражаются уличные фонари. Мои пальцы сжимаются от мышечной памяти, вспоминая, как эти волосы обвивали их, шелковые и золотые, и мои на несколько украденных часов.

Но эти глаза. Господи. Эти гребаные глаза совсем не изменились. Она все еще смотрит на меня так, словно видит сквозь кожу и кости каждый шрам, который я пытался скрыть под татуировками.

— Ты вернулся.

Ее губы обхватили эти два слова, произнесенные тем же голосом, который раньше шептал мне на ухо в темноте. Она умоляла меня позволить ей помочь, впустить ее и перестать отталкивать. Семь лет расстояния должны были притупить воздействие и сделать его просто другим звуком.

К сожалению, это так не работает.

Я стоял, оцепенев, пока мой мозг услужливо припоминал все детали, которые я пытался забыть. Каждую записку, которую она клала в мой шкафчик, на мой стол, спрятанную между страницами библиотечных книг. Нарисованные ею маяки, ее почерк. Каждый раз, когда она пыталась проникнуть за стены, которые я возвел.

— Почему?

Вопрос ударил, как кулак под дых. Весь воздух покинул мои легкие. Горло сжалось. Уличный фонарь над головой замерцал, и на секунду я снова оказался на фабрике, ее руки на моем лице, ее голос произносил мое имя, как молитву, в то время как мой мир рушился.

Жизнь на улице дала мне время возвести стены. Слой за слоем, кирпичик за кирпичиком я возводил защитные сооружения, способные противостоять чему угодно. Пять лет тюрьмы научили меня, как укрепить их и сохранить силу.

Потребовалось тридцать секунд стояния перед Лили, чтобы каждый кирпич рассыпался в пыль.

Время изменило нас обоих, но ее трансформация более очевидна физически. Ей комфортно в своей шкуре, она уверена в себе. Уверенная в том, что ее место здесь, у нее есть корни и жизнь, которая имеет смысл.

Я все еще учусь существовать в помещениях, где на окнах нет решеток. После освобождения я, сам того не желая, вернулся к старым привычкам. Это был единственный известный мне способ жить на воле. Я брался за работу, где никто не задавал вопросов. В основном на стройках. Места, где мое прошлое не имело значения, пока я приходил вовремя и выполнял свою работу. Работа, где труд был достаточно тяжелым, чтобы измотать меня прошлыми мечтами и воспоминаниями о хлопающих дверях камеры.

Я провел два года, переезжая из одного города в другой, меняя места работы и номера в мотелях, которые выглядели одинаково. Я никогда не оставался достаточно долго, чтобы кто-то мог заглянуть дальше поверхности, и не проводил с кем-то достаточно времени, чтобы они смогли поближе рассмотреть, кто я такой.

То же самое безродное существование, которым я жил до тюрьмы. Только на этот раз у меня были деньги на комнаты в мотелях, на еду, добытую не из мусорных контейнеров или воровства, и на одежду, которая подходила по размеру.

А потом она снова стояла передо мной, и я тонул в воспоминаниях, которые не могу позволить себе пережить снова.

То, как она прижималась ко мне, теплая, живая и реальная в мире, где все остальное было холодным. Как от нее пахло ванилью и чем-то цветочным, названия чего я так и не узнал, смешанным с хлопком и мылом. Какой у нее был вкус, когда она целовала меня. Ее вес у меня на коленях, ее пальцы в моих волосах, ее дыхание на моей шее. Звуки, которые она издавала, когда я прикасался к ней. То, как подскакивал ее пульс под моими губами.

Каждая гребаная деталь, которую я пытался похоронить, нахлынула с такой силой, что могла сломать меня снова.

Итак, я ушел.

Точно так же, как я ушел от нее семь лет назад, когда предпочел молчание прощанию, потому что слова сделали бы это реальным и причинили бы ей боль больше, чем я уже причинил.

Уход — это единственное, в чем я когда-либо был хорош.

За окном опускается ночь, делая улицы темными и пустыми. Уличные фонари загораются один за другим, пока я стою на кухне дома, который кажется мне новой тюрьмой.

Здесь нет ни решеток, ни охраны. Меня не удерживает колючая проволока. Но все равно это тюрьма, построенная из воспоминаний, а не из стали. Тот, где ее голос эхом отражается от пустых стен, смешиваясь со всеми призраками, которых, как я думал, я оставил позади. Где в каждой комнате есть моя версия, от которой я не могу сбежать, и из каждого окна мне виден город, который никогда не хотел меня видеть.

По крайней мере, в настоящей тюрьме я знал правила. Я знал, что если не буду высовываться и отсижу свой срок, в конце концов они меня выпустят.

У этой тюрьмы нет даты освобождения.

Когда я наконец чувствую, что могу стоять, ни за что не держась, я отталкиваюсь от столешницы и заставляю себя двигаться. Мне нужно подумать о чем-то, кроме того, как прозвучал ее голос, произносящий мое имя. Мне нужно сосредоточиться на чем-то, что я могу контролировать.

Дом скрипит вокруг меня, когда я прохожу по комнатам, которые все еще кажутся нереальными. Все нуждается в ремонте. Проводка достаточно старая, чтобы убить кого-нибудь, если он коснется не того выключателя. Водопровод звучит так, словно готов лопнуть каждый раз, когда я открываю кран. Дом пытается вспомнить, что значит «прочный» после многих лет медленного разрушения.

Я запоминаю все это с той же точностью, с какой раньше записывал выходы, оружие и угрозы. За исключением того, что на этот раз я ищу проблемы, которые знаю, как исправить. Конкретные задачи с четкими решениями. Такая работа, при которой ваши руки заняты, а разум спокоен.

Пять лет взаперти научили меня большему, чем просто выживанию. Я изучил все, что было в тюремной библиотеке, и Эдвардс принес мне то, чего не было у них, — учебники по инженерному делу, руководства по электрике, строительные нормы и правила, схемы водопровода. Знания были единственным, что они не могли отнять, поэтому я копил их. Выучил это наизусть. Сделал это своим так, как ничто другое быть не могло. Мне разрешили пройти курсы, получить квалификацию, а затем, как только меня выпустили, я провел два года на строительных площадках, превращая всю теорию в опыт. Я узнал, как здания сочетаются друг с другом, как работают системы и как построить что-то долговечное.

Но это другое дело.

Это не просто очередная работа, на которой я могу отработать свое время и уйти в конце дня. Просто еще один парень с молотком и чеком на зарплату. Предполагается, что это навсегда. Мое.

Слово застревает у меня в горле.

Наверху, в спальне, на которую я занял, моя спортивная сумка стоит на полу у двери, все еще упакованная и готовая для того, чтобы я схватил ее и убежал. Я не открывал ящики комода и ничего не вешал в шкаф. Я даже не застелил кровать купленными ранее простынями.

Луна прорезает серебряные квадраты на полу сквозь окна, которые нужно вымыть. Пересекаю комнату, сажусь за стол, который, должно быть, поставил здесь Эдвардс, и достаю бумагу, чтобы составить список того, что мне понадобится в хозяйственном магазине. Материалы. Инструменты. Каждый предмет — еще одно звено в цепи, привязывающей меня к этому проекту, к этому дому, к этому городу.

Снаружи проезжает машина, фары освещают стену яркой дугой. Я напрягаюсь, сердцебиение учащается, пока я борюсь с желанием найти укрытие и исчезнуть до того, как свет найдет меня.

Тюремные рефлексы. Те, что проникают так глубоко, что становятся частью вашей системы, срабатывая, хотите вы этого или нет.

Но это не прожектор, обыскивающий двор в поисках заключенных, находящихся вне пределов. Это не охранники, совершающие обход, или заключенные, ищущие неприятностей. Это просто субботнее ночное движение, кто-то едет домой с ужина, или из кино, или еще куда-нибудь, куда ходят нормальные люди в выходные вечера.

Я добавляю в список плотные шторы.

Мои руки снова трясутся. Я прижимаю их к столу, ощущая твердое дерево под ладонями.

— Что ты задумал, Эдвардс? — Вопрос звучит грубо, адресованный мертвецу, который не может ответить… или может? Это то, о чем говорится в письме, которое я еще не вскрыл?

Я спускаюсь вниз и нахожу его там, где оставил, на кухонном столе. Одним резким движением я разрываю конверт.

Ронан,

Интересно, сколько времени прошло, прежде чем ты распечатал это письмо. Я надеюсь, что твое упрямство не мешало тебе читать это слишком долго, потому что я уверен, что у тебя есть вопросы, которые ты не задавал Митчеллу.

Я сглатываю от точности его слов.

Поэтому позволь мне ответить на них здесь, зная, что где бы ты ни читал это, ты находишься там, где, по твоему мнению, тебе безопасно сосредоточиться на моих словах.

Мне следовало сделать больше. Я знаю, что говорил это раньше. И не раз. Но это правда, и чувство вины с которым я буду жить до конца своих дней. Конечно, если ты читаешь это, то этот день пришел и ушел. Ирония этого не ускользнула от меня.

Ты не был таким невидимым, каким тебе кажется. Я видел, как ты спал в библиотеке. Я видел, какой ты худой и как иногда по утрам у тебя трясутся руки. Я видел, что ты всегда носишь одну и ту же одежду.

Я хотел бы сказать, что это было потому, что я не видел этого, пока ты не ушел, но это было бы ложью. Я видел все так, как это произошло, и ничего не предпринял.

Мои пальцы сжимаются, сминая края бумаги.

Я сказал себе, что это не мое дело. Что если бы ты попал в беду, ты бы попросил помощи. Какое-то время я был уверен, что у тебя есть член семьи, который, по крайней мере, предоставит тебе кровать для сна.

Этого не было. Даже Лили не могла дать мне этого.

Я был неправ. Мы все были неправы. Но к тому времени, когда я понял, насколько все плохо, ты уже ушел.

Ушел. Такое короткое слово для обозначения того, что произошло. Для спирали отчаяния, которая заставила меня потянуться за чем-то, что привело меня в наручники.

Мне следовало прийти к тебе раньше. Мне следовало сделать больше, чем просто приносить книги и говорить об истории. Ты восстановил себя там. И я очень горжусь тем, что могу видеть человека, которым ты стал. Но ты заслуживаешь большего, чем просто выживание.

Этот дом напоминает мне о тебе. Над ним нужно поработать, но у него хорошие кости. Итак, теперь он твой, вместе со всем, что я приготовил для тебя.

От этого сравнения у меня перехватывает горло.

Поверь мне, когда я говорю, что условия, которые я поставил, призваны помочь тебе, а не причинить боль. Это не благотворительность, и я сделал это не из чувства вины. Я хочу дать тебе возможность показать недалеким людям, что ты гораздо больше, чем они о тебе думают.

Этот дом даст шанс построить что-то свое. Потрать шесть месяцев. Почини то, что сломано. В конце концов, что бы ты ни решил, дом твой. Никто не сможет отнять его у тебя.

Но просто подумай обо всем. Может быть, не все нужно оставлять похороненным. И иногда ты можешь создать дом в месте, о котором никогда не думал, что сможешь.

Последние строки пробивают все защиты, которые у меня остались. Я перечитываю последние слова снова и снова.

Я верю в тебя.

Впервые он появился через три месяца после моего тюремного заключения. Я сидел молча в тот первый визит, и во второй, и в третий. Но он продолжал возвращаться. Неделя за неделей, месяц за месяцем. Он приносил книги. Чтобы занять мои мысли.

Я никогда не понимал, почему он беспокоился. Почему учитель истории тратил свое время на ребенка, который уже доказал всем, что он прав относительно того, кем он стал. Я все еще не понимаю.

Точно так же, как снова увидеть Лили, я чувствую, что меня бросают на глубину, когда я не умею плавать.

И вот так мои мысли возвращаются к ней.

Девушке, которая сохранила мне жизнь, когда я должен был умереть на той заброшенной фабрике. Которая любила меня, несмотря на все причины не делать этого.

Она где-то в этом городе. Может быть, в нескольких улицах отсюда. Она может быть достаточно близко, чтобы я мог подойти к ее двери, если позволю себе. Пока я здесь, с указаниями из загробного мира построить жизнь в городе, который будет удивляться, почему этот изгнанник осмелился вернуться.

Завтра я должен буду начать воплощать это в жизнь и превратить план Эдвардса во что-то реальное. Я пойду в хозяйственный магазин и встречусь с людьми, которые меня помнят. Я буду слышать шепот, видеть пристальные взгляды и чувствовать осуждение маленького городка, преследующее меня по каждой улице.

Но сейчас я стою на этой кухне и пишу списки, которые становятся длиннее с каждой строчкой, почерком, который становится все более дрожащим, потому что либо это, либо думать о ней и о вопросе, который она мне задала.

Почему?