Две недели пролетели как один бешеный, безумный день, сотканный из кофеина, недосыпа и адреналина. Мы с Северовым работали, как проклятые, как одержимые. С раннего утра до глубокой ночи — бесконечные встречи, переговоры, объезды объектов, бесконечные согласования в кабинетах, пропахших пылью и канцелярией. Мэр, который сначала кривился, глядя на наш проект, под давлением железобетонных цифр и неоспоримых аргументов начал понемногу сдавать позиции. Инвесторы, которые сомневались, увидев наши расчеты и блеск в глазах, задумались всерьез. Конкуренты, которые плели за кулисами свои интриги, получали жесткий, хлесткий отпор, от которого им пришлось прикусить языки.

Мы были командой. И это было... упоительно. Пьяняще. Страшно.

Северов оказался не только жестким, беспощадным переговорщиком, но и чертовски умным, дальновидным стратегом. Он видел ситуацию на три, на пять ходов вперед, словно играл в шахматы с самим дьяволом. Он просчитывал риски, умел находить нестандартные, парадоксальные решения там, где другие видели лишь тупик. И при этом он слушал меня. Действительно слышал, уважал мое мнение, никогда не пытался подмять под себя, хотя мог бы — ресурсов у него было в разы больше, и он это не скрывал. Это подкупало больше всего.

Но были и другие моменты. Те, от которых у меня внутри все переворачивалось. Случайные касания в машине, когда он переключал скорость, и его рука накрывала мою. Взгляды, задерживающиеся на мне дольше положенного, дольше приличного — тяжелые, темные, обжигающие. Кофе, который он каждое утро приносил мне в кабинет, зная, что я терпеть не могу завтракать и питаюсь одним эспрессо. И каждый раз, когда это происходило, в груди что-то болезненно и сладко щелкало, отдаваясь дрожью в кончиках пальцев.

Я запрещала себе думать об этом. У меня был незавершенный развод, пятилетний ребенок, сложнейший бизнес-проект — не до дурацких романов с деловым партнером. Тем более с таким, как Северов. Слишком опасно. Слишком больно может быть, если опять обожжешься, если он снова покажет клыки. Я уже знала, как это бывает.

Но сердцу, как известно, не прикажешь. Оно живет своей, отдельной от разума жизнью.

Однажды вечером, вернувшись домой после очередного шестнадцатичасового рабочего дня, когда ноги гудели, а голова отказывалась соображать, я обнаружила на пороге своего дома... Рому.

Он стоял у кованой калитки, понурый, мятый, какой-то облезлый, в дешевой, не по размеру большой куртке, которая явно видала лучшие времена и не одни сутки служила ему постелью. Увидев свет фар моей машины, он дернулся, сделал шаг вперед, и в этом движении было столько отчаяния, что на секунду мне даже стало его жаль. На секунду.

Я вышла из машины, хлопнула дверью, заперла сигнализацию.

— Ты что здесь забыл? — спросила я ледяным тоном, не приближаясь.

— Арина, — его голос был жалким, просящим, с противными заискивающими нотками. — Пожалуйста, дай поговорить. Всего пять минут.

— Нам не о чем говорить. Все вопросы через адвокатов. Ты знаешь.

— Арин, умоляю тебя! — он шагнул ко мне, и я отступила, выставив руку. — Я все потерял! Все! Студию закрыли, налоги такие, что я в глубоком минусе, оборудование арестовали, Илона ушла, орала, что я ничтожество и тряпка… Я на улице почти, ночую у знакомых!

— И? — я скрестила руки на груди, впиваясь ногтями в предплечья, чтобы не дать волю эмоциям. — Какое отношение это имеет ко мне, Рома? Я тебе кто? Благотворительный фонд?

— Ты можешь помочь! У тебя же есть связи, деньги, этот твой новый... — он запнулся, — партнер. Дай мне шанс, Арина! Я исправлюсь, я клянусь! Я буду хорошим отцом для Миланы, мы снова будем семьей, я все сделаю, только помоги выбраться из этой ямы!

Я расхохоталась. Искренне, от души, горько и зло.

— Семья? Ты сейчас серьезно? — я сделала шаг к нему, и он попятился. — Ты, который трахал мою подругу в моей постели, в моем доме, который я строила, пока ты просиживал штаны за своим компьютером, предлагаешь мне «семью»? Рома, ты не просто козел. Ты клинический, законченный идиот. Или ты думал, я прощу? Забуду?

Он дернулся, и его лицо исказилось, преобразившись на глазах. Жалкая маска слетела, обнажив злобу и ненависть.

— Гадина, — выплюнул он мне в лицо. — Думаешь, я не знаю, кто меня закопал? Твой новый хахаль, Северов! Это он налоговиков натравил, он с банками договорился! Вы с ним спелись, да? Трахаетесь по ночам и строите козни против меня, законного мужа?

— Пошел вон с моего участка, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает слепая, всепоглощающая ярость. — Или я вызову полицию прямо сейчас.

— Вызывай! — заорал он, брызгая слюной. — Пусть все знают, какая ты стерва! Ребенка у отца отбираешь, сама с олигархом крутишь, дом мой отсудить хочешь! Я все расскажу! Всем расскажу!

— Милана здесь? — раздался вдруг ледяной, спокойный голос сзади, разрезавший ночную тишину, как нож.

Я обернулась, и сердце мое сначала упало, а потом забилось где-то в горле. Северов. Он стоял в тени, у своей черной машины, припаркованной чуть поодаль, и смотрел на Рому тяжелым, немигающим взглядом. В свете уличного фонаря его глаза блестели, как у волка.

— Ты? — Рома попятился, наткнулся спиной на калитку и замер.

— Я. Вопрос могу повторить для особо одаренных. — Северов шагнул вперед, выходя из тени. — Ребенок здесь? В доме?

— Нет, она у бабушки, — ответила я машинально, чувствуя, как колени предательски дрожат.

— Отлично, — Северов сделал еще шаг, и в его плавном, хищном движении было столько скрытой, концентрированной угрозы, что даже у меня, стоящей в стороне, мурашки побежали по коже. — Значит, можем поговорить без свидетелей. По-мужски.

— Ты… ты не тронешь меня! — залепетал Рома, вжимаясь в калитку. — Я заявление в полицию напишу! На тебя! На вас обоих!

— Пиши, — согласился Северов, приближаясь. — Обязательно напиши. Только учти один маленький нюанс: после того как я с тобой поговорю, у тебя, возможно, не будет пальцев, чтобы это заявление писать. А если и будут, то в гипсе.

Он сделал еще один шаг. Рома с визгом шарахнулся назад, споткнулся о бордюр, взмахнул руками и плашмя рухнул в грязь, в ту самую лужу, из которой недавно вылез. Вскочил, мокрый, грязный, жалкий, и побежал к своей раздолбанной машине, припаркованной у соседского забора, спотыкаясь на каждом шагу.

— Я еще вернусь! — крикнул он на прощание, уже залезая в салон, хлопнув дверью. — Я вас обоих уделаю!

— Жду с нетерпением, — бросил Северов ему вслед с ленивой усмешкой.

Когда тачка Ромы, взвизгнув покрышками, скрылась за поворотом, он повернулся ко мне. Весь его грозный вид мгновенно испарился, остался только человек — усталый, взволнованный, с тревогой в глазах.

— Ты как? — спросил он, подходя ближе. — Цела?

— Нормально, — выдохнула я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Спасибо тебе. Если бы не ты...

— Не за что. — Он покачал головой. — Не люблю таких мразей. Трусливых и подлых.

Он подошел вплотную, взял мое лицо в ладони, внимательно осмотрел, словно проверяя, нет ли повреждений. Его пальцы были теплыми, шершавыми, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Плакать не будешь? — спросил он тихо.

— С чего бы? — усмехнулась я, хотя в горле стоял комок. — Он мне давно никто. Пустое место.

— Тогда поехали ко мне. — Это был не вопрос, скорее утверждение. — Посидим, выпьем чего-нибудь. Я не хочу оставлять тебя одну после этого... представления. И не спорь.

Я колебалась ровно секунду. Потом кивнула.

— Поехали.

Его пентхаус оказался именно таким, как я себе и представляла — огромным, стерильным, холодным, как операционная. Минимализм во всем: стекло, полированный бетон, хромированный металл, черная кожа. Ничего личного, кроме одного-единственного предмета — огромного черно-белого портрета на стене в гостиной. Пожилая женщина с добрыми, мудрыми глазами, чуть заметной улыбкой и седыми волосами, собранными в пучок.

— Мама, — коротко пояснил он, заметив мой взгляд. — Умерла пять лет назад. Рак поджелудочной.

— Прости, — сказала я тихо, чувствуя, как боль в его голосе отзывается во мне.

— Давно, — отрезал он, но в этом «давно» слышалось «никогда». Такая боль не проходит.

Он прошел к бару, встроенному в стену, налил два бокала, почти без льда.

— Располагайся, — кивнул он на диван. — Ванная там, если хочешь освежиться. Вода горячая, полотенца чистые.

Я прошла в ванную — мрамор, огромные зеркала во всю стену, дорогая сантехника, пахло хвоей и бергамотом. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Уставшая, бледная, под глазами синие тени. Растрепанные волосы выбились из пучка. Красавица, мать твою. Прямо миссис Совершенство.

Вернувшись в гостиную, я застала его сидящим на огромном кожаном диване перед панорамным окном. Город внизу горел тысячами огней, переливался, мерцал, жил своей ночной жизнью. Он протянул мне бокал, кивнул на место рядом с собой.

Я села. Не близко, но и не на другом конце. Так, на границе безопасной зоны.

Мы молчали, глядя на этот бесконечный город за стеклом. Тишина была не тяжелой, а какой-то... уютной, что ли. Домашней.

— Красиво, — сказала я наконец, чтобы нарушить молчание.

— Да. — Он не отрывал взгляда от огней. — Особенно ночью. Я часто сижу тут и просто смотрю. Думаю.

— О чем?

— О разном. — Он сделал глоток. — О жизни. О том, что построил. О том, что потерял. О том, что еще можно построить. — Он повернулся ко мне, и в полумраке его глаза блеснули, отражая огни города. — О тебе, Арина. Я часто думаю о тебе. Слишком часто.

Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Ярослав...

— Молчи, — он приставил палец к моим губам, и от этого легкого, почти невесомого прикосновения по всему телу разлился жар. — Не говори ничего. Просто послушай. Хорошо?

Я кивнула, боясь пошевелиться. Сердце колотилось как бешеное.

— Три года назад я был дураком, — начал он тихо, глядя мне в глаза. — Самонадеянным, наглым, беспринципным дураком. Я хотел тебя съесть, подмять под себя, сделать своей игрушкой, своим проектом. Ты послала меня. И правильно сделала. Я заслужил. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Но я не забыл тебя, Арина. Ни одного твоего взгляда, ни одного твоего слова. Ни того, как ты пахнешь. Я встречал других женщин, красивых, умных, успешных. Но они были не ты.

— Ярослав, я...

— Дай договорить, — перебил он мягко, но твердо. — Я не прошу ответа. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц. Я просто хочу, чтобы ты знала. Ты для меня не просто деловой партнер, не просто удобный союзник. Ты — женщина, которую я... к которой я...

Он запнулся, подбирая нужное слово, и в этой его запинке было столько человеческого, уязвимого, что у меня защипало в глазах.

— К которой я испытываю чувства, — закончил он наконец. — Глупое, банальное слово. Совсем не передает того, что внутри. Но другого у меня нет.

Я смотрела в его глаза и тонула. Тонула в этой темной, бездонной глубине, в этом опасном, затягивающем омуте. И не хотела спасаться. Совсем.

— Я боюсь, — призналась шепотом, и голос мой дрожал. — Я очень тебя боюсь, Ярослав. Боюсь себя рядом с тобой. Боюсь, что опять обожгусь. Что поверю, а ты...

— Я не обожгу, — пообещал он, и в его голосе звучала такая сталь, что сомневаться было невозможно. — Я научусь беречь. Я уже учусь. Если ты позволишь.

— А если не позволю?

— Буду ждать. — Он пожал плечами, и в этом жесте была какая-то обреченная нежность. — Сколько потребуется. Месяц, год, десять лет. Я умею ждать, Арина. И умею добиваться своего. Но не силой. Не в этот раз.

Это было так не похоже на того Северова, которого я знала три года назад, что у меня перехватило дыхание. Где тот наглый, самоуверенный хищник, который пытался меня сожрать, не жуя? Передо мной сидел другой человек — уязвимый, открытый, ждущий моего слова. И это было страшнее всего.

Я не выдержала. Сама потянулась к нему, пересилив все страхи. Коснулась его щеки ладонью, чувствуя под пальцами колючую, жесткую щетину, тепло живой кожи. Он замер, перестал дышать, только смотрел на меня расширенными зрачками.

— Поцелуй меня, — попросила я хрипло. — Пожалуйста.

И он поцеловал.

Это не было похоже ни на что, что я испытывала раньше. Ни на неуклюжие студенческие поцелуи, ни на скучный, супружеский долг с Ромой. Это было как возвращение домой после бесконечно долгой, изнурительной дороги. Как первый глоток воды после того, как блуждал по пустыне. Как первый вздох после того, как тонул и уже прощался с жизнью.

Его губы были теплыми, настойчивыми, но не требовательными, не давящими. Он целовал меня так, будто изучал, запоминал каждую линию, пробовал на вкус, смаковал. Его руки скользнули в мои волосы, распуская тугой пучок, и длинные пряди тяжелым шелком упали на плечи, на его пальцы.

— Красивая, — выдохнул он мне в губы, не отрываясь. — Безумно, невыносимо красивая. Самая красивая женщина, которую я видел в жизни.

Я прижалась к нему, чувствуя жар его тела сквозь тонкую ткань блузки, сквозь его рубашку. Его руки легли на мою талию, притянули ближе, еще ближе, так, что между нами не осталось ни миллиметра расстояния. Только его дыхание, только мое сердцебиение, только этот бесконечный, сводящий с ума поцелуй, которому, казалось, не будет конца.

Потом он оторвался, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде было столько обнаженного, неприкрытого чувства, что мне стало страшно.

— Останешься? — спросил тихо, и в голосе его не было и тени пошлости. — Не как... не как секс на одну ночь, не подумай. Просто останься. Поспим рядом. Мне нужно, чтобы ты была рядом сегодня. Просто была.

Я кивнула, потому что мне самой это было нужно. До дрожи, до крика.

Мы прошли в спальню — такую же огромную и минималистичную, как и вся квартира. Он дал мне свою футболку — мягкую, серую, пахнущую им. Я переоделась в ванной, долго смотрела на себя в зеркало, пытаясь понять, что происходит. А когда вернулась, он уже лежал на кровати, подложив руку под голову, и ждал. Смотрел на дверь, как верный пес.

Я легла рядом. Он сразу обнял меня, прижал к себе крепко-крепко, уткнулся носом в мои волосы, глубоко вдохнул.

— Спасибо, — прошептал куда-то в макушку.

— За что?

— Что доверилась. Что не убежала. Что осталась.

Я не ответила. Просто закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон в его надежных, сильных объятиях. Впервые за долгие, бесконечно долгие месяцы — спокойно, без кошмаров, без страха, без чувства вины.

Мне снился наш пустырь, на котором мы стояли с ним вдвоем, и то самое старое, корявое дерево, которое тянулось к небу, несмотря ни на что. А вокруг, на серой, мертвой земле, распускались яркие, живые цветы.