Утро встретило меня не ласковым солнцем, пробивающимся сквозь шторы, а ломотой во всем теле и ощущением, что ночью по мне проехался бульдозер, а потом аккуратно утрамбовал гусеницами. Я лежала на диване в гостиной, укрытая пледом, который пах пылью и почему-то Роминым одеколоном, и смотрела в высокий потолок с лепниной. В носу до сих пор стоял запах гари — въедливый, горький, напоминающий.

Вчерашнее казалось дурным сном, монтажом из плохого кино. Но черное пепелище на заднем дворе, которое я видела в окно, и пустая вешалка для Роминой куртки в прихожей напоминали: это явь. Самая что ни на есть дерьмовая явь.

Телефон, валявшийся на полу, завибрировал, заскользил по паркету. Милана. Видеозвонок.

Я нажала «»принять, и на экране загорелась счастливая мордашка моей дочери — с двумя смешными косичками-одуванчиками, торчащими в разные стороны, щеки перепачканы шоколадом. Бабушка, видимо, решила, что внучку нужно срочно задабривать сладким.

— Мама! Мама, смотри! — Милана сунула в камеру огромную шоколадную медаль в золотой фольге. — Бабушка дала мне целую шоколадку! Самую большую!

— Ого, — я попыталась улыбнуться, и лицо свело болезненной судорогой. — А не лопнешь, зайка моя?

— Неа! Я сильная! — она надула щеки и напрягла крошечные бицепсы. — А ты когда приедешь? Мы с бабулей хотим в парк, там колесо обозрения! Большое-пребольшое! До самого неба!

Сердце сжалось в тугой комок. Я представила, как приезжаю к ней, а она, подбегая, спрашивает: «А где папа?». Что я скажу? Что папа — козел? Что папа спит с тетей Илоной, которая дарила ей куклы на Новый год и учила печь печенье?

— Скоро, малыш. Через пару дней. Я тут… работу доделываю.

— Работу-работу, — передразнила Милана бабушкиным тоном, нахмурив светлые бровки. — Ты всегда работаешь.

И отключилась, даже не попрощавшись. Обиделась.

Я уставилась в погасший экран. Ребенок прав. Я всегда работала. Строила бизнес, тащила проекты, обеспечивала тылы. А муж тем временем… кхм… «работал» над отношениями с моей лучшей подругой, пока я полировала фасады их общего будущего.

Злость вспыхнула с новой силой, горячая, очищающая. Я вскочила с дивана, налила себе вчерашнего холодного кофе, плеснула его в раковину — пить такое было невозможно. Схватила телефон и, не давая себе времени передумать, набрала номер, который не решалась набирать года три. Пальцы дрожали, когда я нажимала на знакомые цифры.

— Алло? — низкий, чуть насмешливый голос на том конце провода заставил сердце пропустить удар. — Какие люди. Арина Горчакова, собственной персоной. Решила вспомнить старых друзей?

В его голосе не было удивления. Скорее, ленивое, хищное любопытство кота, который заметил шевеление в траве.

— Я не вспоминать, Ярослав. Мне нужна помощь.

Пауза. Тишина в трубке стала плотной, как вата. Потом тихий, глубокий смех, от которого по коже побежали мурашки — не то от страха, не то от предвкушения.

Ярослав Северов. Мой бывший… кем он был? Партнером по одному неудачному проекту? Любовником, с которым всё закончилось, толком не начавшись? Врагом, который едва не уничтожил мою репутацию? Мы разругались в пух и прах три года назад, когда он попытался отжать мой первый крупный объект, используя не совсем честные методы, а я, вместо того чтобы испугаться, послала его куда подальше и, собрав всю волю в кулак, выиграла тот тендер. С тех пор мы не общались. Наши дороги разошлись: он стал одним из крупнейших девелоперов страны, сколотив состояние на амбициозных проектах. Я упорно, кирпичик за кирпичиком, построила свою компанию. Наши пути не пересекались, и меня это устраивало.

— Помощь? — переспросил он с неподдельным интересом. — От меня? Арина, ты же гордая. Сама всё всегда, сама со всем справлялась. Что стряслось? Кредиторы прижали? Или объект горит?

— Хуже, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу снова подступает комок. — Муж. И подруга. В моей кровати.

Тишина. Долгая, звенящая тишина. Потом — раскатистый, искренний, какой-то даже восторженный хохот, от которого у меня задергался глаз. Он смеялся так, будто я рассказала ему лучший анекдот в его жизни.

— Охренеть, — выдавил он сквозь смех, отсмеявшись и, видимо, вытерев слезы. — Арина Горчакова, железная леди строительного бизнеса, которой, по слухам, сам дьявол не брат, — и такое? Классика! Муж с подругой! Это ж надо! Как в дешевом сериале!

— Радуешься? — прошипела я, сжимая телефон так, что пластик жалобно скрипнул.

— Безумно. Давно я так не веселился. — Его голос стал серьезнее, но смешинки в нем еще играли. — Ладно, Горчакова. Что надо?

— Встретиться. Сегодня. У меня есть план.

— План? — в его голосе мелькнуло неподдельное любопытство. — Интригует. Ты всегда умела удивить. Диктуй адрес.

— Мой дом. Заречье. Знаешь?

— Знаю. Буду через два часа.

Он сбросил вызов, даже не попрощавшись, словно мы говорили вчера. Я посмотрела на свое отражение в зеркальном шкафу прихожей — опухшая, растрепанная, в растянутой футболке с логотипом стройфирмы, с темными кругами под глазами. Боже. Ярослав Северов, который привык видеть женщин с обложек глянца, увидит меня в таком виде. Это было почти страшнее, чем застать мужа с любовницей.

Но отступать поздно. Я поплелась в душ.

Ровно через два часа у ворот заурчал мощный двигатель. Я смотрела в окно спальни, спрятавшись за тюль, как из черного внедорожника с тонированными стеклами выходит он. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем пальто цвета мокрого асфальта, на которое, казалось, не липла наша утренняя слякоть. Движения его были плавными, уверенными, хищными. Ярослав Северов был из тех мужчин, которые с возрастом становятся только опаснее, только притягательнее. Три года назад он был просто красивым, наглым, самоуверенным хищником. Сейчас к этому добавилась тяжелая, спокойная, непререкаемая сила человека, который привык брать своё, не спрашивая разрешения.

Он поднял голову, и наши взгляды встретились через стекло. Даже на расстоянии я почувствовала этот его взгляд — сканирующий, рентгеновский, раздевающий, но без пошлости, с холодным профессиональным интересом коллекционера. Раньше меня это бесило, выбивало из колеи. Сейчас — почему-то согрело, дало ощущение, что я все еще жива и что-то значу.

Я открыла дверь, впуская его в прихожую. Он окинул беглым взглядом интерьер — мраморный пол, лепнину, живые орхидеи в кашпо — и хмыкнул.

— Хороший дом. Сама строила?

— Сама. От и до.

— Знаю. Твой почерк. — Он прошел вглубь, рассматривая детали. — Белый камень, много света, воздуха, дорого и со вкусом. Никакой безвкусной позолоты. Узнаю.

Он снял пальто, бросил его на кресло в прихожей без спросу, по-хозяйски. Остался в темно-синем свитере грубой вязки, который облегал широкие плечи и грудь так, что у меня во рту пересохло. Я отвела взгляд, сделав глубокий вдох.

— Кофе будешь?

— Буду. И покрепче.

Я провела его на кухню, залитую утренним светом, несмотря на хмурое небо за окном. Он сел за барную стойку из черного мрамора, разглядывая меня с откровенным, бесстыжим любопытством, изучая каждую черточку моего лица.

— Выглядишь хреново, — констатировал безжалостно.

— Спасибо. Ты, как всегда, дипломат.

— Я всегда за правду. — Он усмехнулся. — Рассказывай.

Я поставила перед ним дымящуюся чашку эспрессо, плеснула себе в кофе кой-чего из бара — плевать, что утро — и села напротив, обхватив чашку ладонями, словно ища в ней тепло. Рассказала всё. Коротко, сухо, без слез, будто читала отчет. Про Рому, про Илону, про ночной костер из простыней. Про Милану, которая сейчас у бабушки и ничего не знает.

Он слушал молча, не перебивая, отпивая маленькими глотками кофе. Его темные глаза не отрывались от моего лица. Когда я закончила, он долго смотрел на меня, потом покачал головой, и в этом движении не было осуждения, только констатация факта.

— Падаль твой муж, — сказал он просто, будто подвел черту. — И подруга — тварь редкостная. Но ты и без меня знаешь. Что хочешь? Просто выговориться или реально нужна помощь?

— Отнять у них всё, — я не стала смягчать формулировки. Голос мой звучал жестко, как сталь. — Рома работал на меня. Его студия, все оборудование, софт — оформлены на мои деньги. Илона должна мне кучу бабла, и я хочу его вернуть с процентами. Я хочу, чтобы они остались на улице. С голым задом. Чтобы каждая копейка, которую они у меня украли — временем, доверием, деньгами — вернулась ко мне.

— Эмоции, — Северов поморщился, как от кислого. — Это плохо. Месть на эмоциях — путь в никуда, в яму, из которой потом не вылезешь. Нужен холодный расчет. Ты готова к холодному расчету?

— У меня есть расчет, — я выдвинула ящик стола, достала плотную папку и с глухим стуком бросила на мраморную стойку. — Здесь всё. Долги Илоны с копиями чеков и переписок, финансовая отчетность студии Ромы, его неоплаченные налоги за последние полгода, которые я случайно обнаружила в его столе. И его любовь к дорогим игрушкам в кредит, которые он оформлял на себя. Если дернуть за нужную ниточку — всё посыплется как карточный домик.

Ярослав пролистал бумаги, вчитался в некоторые цифры, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение, даже восхищение.

— А ты подготовилась, — сказал он, поднимая на меня взгляд. — Прямо за одну ночь?

— Я плохо спала, — усмехнулась я, но в усмешке не было веселья.

Он усмехнулся в ответ и захлопнул папку.

— Допустим, я помогу. У меня есть люди в налоговой, в банках, в службе судебных приставов. Твой Рома — мелкая сошка, его размазать по стенке — раз плюнуть. Но ты же знаешь, Арина, я не альтруист. Что мне будет за это?

Я ждала этого вопроса. Выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.

— Что хочешь?

Он подался вперед, и его глаза — темно-карие, почти черные, с золотистыми искрами — впились в меня, пригвоздили к месту.

— Ты, Горчакова. Твоя компания. Она мне нужна. — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. — Не отжать, не сожрать, не уничтожить, как ты могла подумать. Партнерство. Честное, равноправное партнерство. У меня есть земля в центре, под жилой комплекс премиум-класса, семь гектаров на набережной. У тебя — репутация «человека дела», опыт и имя, которое не запятнано сомнительными сделками. Сольемся — озолотимся. А заодно и твоего бывшего… приложим по полной программе. Как тебе такой бизнес-план?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, сквозь усталость и боль, закипает адреналин, тот самый, что всегда помогал мне выигрывать тендеры и достраивать объекты в срок. Ярослав Северов предлагал сделку. Опасную. Безумную. На грани фола. И невероятно, до дрожи соблазнительную.

— Ты серьезно? Мы же три года грызлись, как собаки.

— Время идет, — он пожал плечами, расслабленно откинувшись на стул. — Я стал умнее. Ты — злее. И, судя по всему, свободнее. Отличный тандем, Горчакова. Просто гремучая смесь. Ну что? Строить будем?

Он протянул руку ладонью вверх через стойку. Я смотрела на эту руку — сильную, с длинными пальцами, которые, я помнила (и память эта обожгла), умели быть жесткими. Потом перевела взгляд на его лицо. Ни капли жалости. Ни капли сочувствия ко мне как к брошенной женщине. Только холодный, деловой, азартный интерес и где-то в самой глубине зрачков — тот самый опасный огонек, который всегда метался между нами, притягивая и отталкивая одновременно.

Я вложила свою ладонь в его. Его рука была горячей и сухой, пожатие — крепким, уверенным.

— Строить, Северов. — Мой голос звучал твердо. — Но учти: я буду на равных. Пятьдесят на пятьдесят. И если ты попытаешься меня кинуть, как три года назад — я тебя лично закопаю на стройке в фундамент. Без шуток. Экскаватор найму.

Он рассмеялся — искренне, заразительно, запрокинув голову, и от этого смеха у меня внутри что-то дрогнуло, оттаяло.

— Договорились. — Он отпустил мою руку, но взгляд его остался на мне. — Завтра в десять у меня в офисе. Принеси все документы по компании, учредительные, балансы, портфель проектов. И Горчакова…

— Что?

— Ты, когда злая, охренительно красивая. — Он встал, накинул пальто одним отточенным движением. — Зря твой муж это профукал. Его проблемы.

Он вышел, не оглядываясь, и через минуту заурчал двигатель его внедорожника. А я осталась стоять посреди кухни, прижимая к груди руку, которую он только что сжимал, и чувствуя, как кровь быстрее бежит по венам. Впервые за последние сутки — не от боли. От злого, пьянящего предвкушения.

Игра началась. И игроки подобрались серьезные.