Прежде чем начать рассказ о нашем пребывании в Аризоне, я должен попросить извинения у читателей за большую цитату. Она введет в курс событий, происходивших в штате Аризона, перед тем как мы, покинув Лос-Анджелес, приземлились на аэродроме города Феникса.

На другой день после нашего прилета в « Феникс-газетт» была напечатана статейка некоего Берта Файрмэна под заголовком «Этого критика встретили грубо».

«Как видно из статей и писем, опубликованных в нашей газете в последние несколько недель, визит русских журналистов, находящихся сейчас в Фениксе, не протекает целиком в том духе гостеприимства, который традиционно считается западным и американским, — читали мы в этой статейке. — От приветствий «Добро пожаловать, чужестранец!» воздержались в данном случае те люди, которые обычно являются прекрасными хозяевами.

Эд Зиглер, владелец конторы по снабжению предметами ухода за домами в Фениксе и руководитель программы местного клуба, организовал выступление одного русского оратора. Было объявлено, что один из прибывающих к нам русских журналистов сумел прилететь раньше других, для того чтобы произнести эту речь. Дик Индерледен, представитель авиакомпании ТВА, доставил Алрока Тотелова из Феникса в Кулидж для того, чтобы он выступил перед закупочными агентами.

Перед своим выступлением мистер Тотелов позировал вместе с Гарольдом Бренном — кулиджским издателем, Индерледеном и Полем Марксом — закупочным агентом «Констракшн компани».

Мистер Индерледен, представляя гостя, объяснил, что русский писатель не говорит и не понимает по-английски, но что он имеет подготовленный текст речи и привез с собой ее английский перевод, написанный одним из остальных журналистов…

Гость резко критиковал методы американского бизнеса и оскорбил закупочных агентов, обратившись к ним скорее как к клеркам, а не как к представителям фирм. Оратор заявил, что в американской практике ведения хозяйства процветают расточительство, излишества и незаконность.

Мистер Тотелов указал, что американскому бизнесу не хватает дисциплины, которая, по его словам, делает русскую систему более эффективной. Он беззастенчиво расхваливал социализм и высмеивал систему свободного предпринимательства. Он критиковал также американских женщин за их вялость и безжизненность, открыто осуждая их жизнь в роскоши… По мере того как он монотонно читал свою речь, показывая поверхностное знание американского бизнеса, но черня его как упадочный и прогнивший, стали раздаваться свистки. Некоторые закупочные агенты пытались остановить это неучтивое поведение своих коллег, но не могли прекратить протестов.

Но речь была неожиданно прервана, когда на собрание явились два помощника шерифа графства Пинал и заявили, что они пришли арестовать мистера Тотелова как самозванца. На собрании поднялся невообразимый гвалт, когда объявили, что Тотелов — это в действительности Эль Потэ, адвокат из Феникса.

Потэ специально отрастил на этот случай усы, выучил примерно двадцать русских слов, которые он повторял в своей речи в бесчисленном множестве комбинаций. В течение своего более чем двухчасового пребывания среди закупочных агентов он не произнес ни единого слова, кроме русских слов. Он сохранял строгую мину, без улыбки, кроме когда присутствующие делали унизительные замечания относительно его внешности, манер и предполагаемого происхождения».

Нуждается ли эта корреспонденция в особых комментариях? Думаю, что не нуждается. Ее автор пытался изобразить провокационный трюк как некую веселую шутку. Что ж, не будем с ним спорить. Каждый шутит по-своему. Но видно, что шутки, даже в таком веселом штате, как Аризона, зашли столь далеко, что помощникам шерифа пришлось арестовать «шутника».

Мы в это время передвигались, пользуясь всеми возможными видами транспорта, по Америке и не подозревали, что в Аризоне кипят страсти, вполне соответствующие ее знойному климату. Мы еще были в Сан-Франциско, а, оказывается, Американский легион публично высказал свое отрицательное отношение к нашему визиту в Аризону. Но другие ветераны из Американского легиона требовали, как писали газеты, «чтобы с русскими обращались как с гостями, таким же образом, как обращались с американскими конгрессменами во время их недавнего визита в Россию».

Еще в Лос-Анджелесе один шустрый и словоохотливый фотокорреспондент из Аризоны говорил нам:

— В Аризоне вы получите огромное удовольствие. Там сейчас открывается годовая сельскохозяйственная выставка. Там кое-что будет. Ковбойские игры. Балет на льду. Маскарады в костюмах старины… Воскрешение старого Запада. А что такое Эльдорадо, вы знаете? Могу только сказать, что по-испански это означает «Адская рыба». Остальное увидите сами. Вы любите бейсбол? Не знакомы с ним?! Пробел в вашем образовании. В Фениксе вы можете восполнить этот пробел. Туда собираются на тренировочные игры «нью-йоркские гиганты», «чикагские юнцы», «кливлендские индейцы». А главное — маскарады, маскарады, маскарады!

Разговор происходил в лос-анджелесском пресс-клубе. Мы спросили нашего бойкого собеседника:

— А аризонских индейцев мы сумеем увидеть?

— О, конечно! Вы попросите, чтобы вам показали резервацию. Вы там увидите кое-что интересное.

— А что именно?

— Зачем я буду лишать вас удовольствия! Вы же журналисты, вам интересно увидеть все самим.

Железная логика фоторепортера нас убедила. Мы перестали его расспрашивать. Из его темпераментной тирады запомнилось, что в Аризоне любят маскарады и что нам надо посетить индейские поселения, называемые в Соединенных Штатах резервациями. Уже позже, познакомившись с приведенной выше статьей, мы поняли, как действительно горяча приверженность некоторых аризонцев к маскарадам. Мы даже пожалели этого нескладного Эль Потэ, адвоката из Феникса, отрастившего себе для гастролей усы. Из нас никто усов не носил…

Смертельно уставшие, с глазами, слипающимися от недосыпания и яркого аризонского солнца, стояли мы возле чистенького здания аэропорта Феникса и слушали приветственные слова мэра города, приехавшего нас встретить.

Только через два часа мы попали в прохладные комнаты и завалились спать.

Уж не во сне, а наяву мы попали в дом страхового агента одной из аризонских компаний Ван-Дайка. Хозяин дома, бывший военный летчик, мужчина огромного роста и весом двести пятьдесят фунтов, был, видимо, добрым человеком. Жена его, молчаливая, симпатичная женщина, под стать мужу высокая и полная. По дому, с интересом разглядывая нас, бегали три плотных мальчика. В их комнате все было на стальных пружинах — стулья, кресла и даже игрушечная лошадь. Кроме трех сыновей, у Ван-Дайка была еще дочь лет двенадцати, тоже крупная и упитанная. В углу детской стоял большой американский флаг. Дети почти с младенческого возраста приучаются в Америке к уважению и верности национальному флагу. Небольшой домик Ван-Дайка казался тесным для этой семьи.

На маленьком дворике на желтой, потертой траве стояли старые параллельные брусья. Висели на перекладине гимнастические кольца. Была протянута порванная в двух местах волейбольная сетка.

С улицы в окна дома заглядывали ветки апельсинных деревьев. На телеграфных проводах сидели маленькие серые голуби, называемые здесь утренними голубями. Приходя постепенно в себя от дневного короткого сна, мы рассматривали и семейство Ван-Дайка, и тех людей, что нас окружали. И вдруг выяснилось, что все люди, за исключением хозяев дома, говорят по-русски. Это была новость. В Аризоне знают русский язык? Здесь можно обойтись без переводчика?

Пожилая женщина в голубом платье спросила:

— Знаете ли вы песню «Вечерний звон»?

— Конечно, знаем.

— Ах, спойте… Я так ее любила… Я когда-то жила в Риге…

Краснолицый седой человек сказал нам:

— Я точно не помню, где я родился — в Гомеле или в Витебске… А может быть, где-то посредине.

Он подал нам свою визитную карточку — Александр Степанович Райзин.

— Я сейчас на пенсии. Раньше служил в одной телефонной компании. За выслугу лет пользуюсь правом бесплатных переговоров по телефону. Имею акции компании. У вас нет масонских лож? Очень жаль. Я принадлежу к масонской ложе номер тридцать два. — Райзин достал бумажник и повертел перед нашими глазами кипой каких-то удостоверений. — У меня много работы. Вы знаете, я принимал участие в борьбе с наводнением. Меня наградили медной дощечкой. — Райзин продемонстрировал медную дощечку. — А еще скажу вам — я почетный индеец, являюсь опекуном одного племени. Мне даже индейцы присвоили имя Копченая Туча.

Жена Ван-Дайка с брезгливостью смотрела на старого болтуна. Но он не унимался.

Ощупывая пальцами материю наших костюмов, он спрашивал:

— Это ваше?

Ловко переворачивая чей-нибудь галстук в поисках фабричной марки, он говорил:

— Это ваш? Ботинки ваши? Часы ваши?

Я пожалел, что рано проснулся. Вот уж действительно дурной сон!

К счастью, скоро мы отправились пешком на сельскохозяйственную выставку. К входу стекались жители Феникса. Все они были одеты чрезвычайно пестро, в одежды из дешевых одноцветных тканей.

От большого ледяного прямоугольника веяло холодом. Вокруг льда поднимались трибуны. Более четырех тысяч человек заполнили их.

Было шумно. Кричали продавцы мороженого, кричало радио. Поеживаясь от холода, в первых рядах трибун сидели несколько женщин в горжетках из рыжих лисиц. Шло представление передвижной американской труппы — балет на льду. Чуть в стороне от ледяного поля, выхваченные в черном небе лучами прожекторов, на высоких мачтах без оградительных сеток работали акробаты.

Утром на выставке были автомобильные гонки, во время которых погиб один из лучших гонщиков Калифорнии — Джон Макграт. На девяносто седьмом кругу, за десять минут до окончания гонки по грунтовой дороге, тридцатипятилетний Макграт, мчавшийся на машине канареечного цвета, трижды перевернулся со своей машиной и остался лежать бездыханным возле дороги. В стороне валялся шлем гонщика, слетевший после первого переворота. Удар пришелся в голову… Перед началом состязания Макграт сообщил своему тренеру, что это будет его последняя гонка, после чего он бросает головоломный спорт и начинает заниматься бизнесом в Лос-Анджелесе. У него были основания опасаться за свою жизнь — в 1955 году погибли во время состязаний пять известных гонщиков Американской автомобильной ассоциации. «Смерть Макграта — очередной вклад в черный год истории автомобильных гонок» — так квалифицировали фениксские газеты это происшествие.

Не досидев до конца представления, мы направились к машинам. Фрэнк Клукхон осторожно сказал:

— Господа, я должен буду вас предупредить, около гостиницы возможны пикеты. Мы приняли меры. Два человека арестованы полицией.

Мы горько улыбнулись. Все это происходило в канун годовщины Великого Октября! В Москве люди уже выходили из домов, торопясь на демонстрацию.

— Давить этих подлецов надо! — вдруг с неожиданной злостью проговорил Клукхон, садясь рядом с шофером.

— Кого? — удивились мы такой резкой реплике.

— Пикетчиков, — уже тихо сказал Клукхон и замолчал.

У гостиницы стояло несколько человек в полосатых ковбойках. Они неохотно посторонились, когда мы проходили к подъезду. Ни у кого из нас никогда в жизни еще не было такой встречи Октябрьского праздника. Мы достали из чемоданов бережно хранимые две бутылки «Столичной» и баночку с черной икрой, заказали в ресторане сандвичи и фрукты. На большом листе бумаги красным карандашом написали:

«Да здравствует XXXVIII годовщина Великой Октябрьской революции!

Да здравствует наша любимая Родина!»

И небольшими буквами приписали: «Сбор на демонстрацию в связи с тем, что мы находимся за рубежом, отменяется».

В гости к нам мы пригласили Фрэнка Клукхона и переводчика Чихачева. Они пришли необычно торжественные, подтянутые, видимо поняв по нашему настроению, как дорог для нас этот праздник.

В открытые двери тянуло вечерней острой прохладой. Ярко сверкали на черном небе густые аризонские звезды. За спиной у нас уже лежала бо́льшая часть пути — Сакраменто, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, другие американские города. Вспомнились встречи с многими американцами… Мы пели сочиненную нами в пути песню:

На другой день в фениксских газетах некий Уолт Ковал, возглавлявший пикетчиков, сообщил о том, «что инструкции для пикетирования были получены из Нью-Йорка и из штаб-квартиры в Вашингтоне».

Ларчик в конце концов открылся. До этого нас все время пытались убедить, что пикеты — это частная инициатива, их никто не организует, никто не дает никаких указаний, а пикетчики сами по себе собираются, сами пишут плакаты, сами кричат, сами размахивают кулаками. Оказывается, в Нью-Йорке и в Вашингтоне дергали за ниточки, а во всех городах марионетки в пестрых рубашках открывали рты и делали всякие телодвижения.

Мы показали Клукхону газету: что это такое? Он пожал плечами: откуда я знаю, мое дело — вас сопровождать. И добавил:

— А сегодня, господа, вы приглашены в коммерческий клуб на обед.

— Сумеем ли мы посмотреть индейские резервации, повидаться с индейцами?

— Индейцев вы сегодня увидите на выставке.

— Они там будут?

— Обязательно будут.

Мы поехали на завтрак в коммерческий клуб. Нам опять не понадобились переводчики. Снова здесь оказался Райзин. Еще какой-то тип с красным носом, по имени Стив. Еще какой-то человек с тяжелой палкой и мутными глазами.

Стив без остановки тараторил:

— У меня ничего нет, но я богатый человек. Я посредник между покупателем и продавцом. В Аризону, к ее климату, сейчас многие стремятся. Я посредник по продаже земель. Деньги здесь лежат под ногами, надо только вовремя нагнуться, чтобы поднять их. Выпьемте, господа!

Райзин с трудом переносил соперничество, он перебил Стива:

— Выпьем, за веру, царя и отечество! Ха-ха-ха!

— А разве у тебя есть что-либо из этих трех предметов? — хмелея, спросил Стив Райзина.

— У меня есть деньги, и этого достаточно, чтобы иметь все, что я хочу, в избытке.

— Врешь, старая собака! Ничего у тебя нет!

Негр-официант подал карточку. Стив заказал мясное блюдо. Через две минуты официант вернулся и сказал, что такого мяса нет.

— Эти черные скоты всегда что-нибудь напутают! — закричал Стив.

Мы поднялись:

— Мы являемся вашими гостями, но не можем допустить при нас таких разговоров.

За столом стало тихо.

К нам кинулся переводчик:

— Господа, господа!

Но мы уже шли к лифту. Кто-то нас теребил: «Обождите!» Мы отмахнулись, вышли на улицу и зашагали к гостинице, оторвавшись от наших провожатых.

В гостинице мы подошли к Клукхону. Рядом с ним стоял Чихачев.

— Мы требуем избавить нас от этих господ. Мы приехали сюда не для того, чтобы встречаться с этим отребьем. Нас интересуют американцы. А вы кем нас окружили? Это же позор, когда рядом произносят такую гадость! Вы согласны с нами? — обратились мы к Чихачеву.

— О да! О да! — торопливо закивал головой Чихачев.

Днем, при ярком солнечном свете, сельскохозяйственная выставка штата выглядела довольно пестро. Много разноцветных бумажных флажков. Фанерные павильончики, окрашенные в яркие краски. У ворот выставки с револьверами в кобуре стояли полицейские. Толстая американка покупала разноцветные шары сыну. На одной из лужаек демонстрировали гусей и индюков. Они клювами дергали веревки — из кормушек выскакивала еда. В загонах стояли коровы и быки, упитанные породистые свиньи. По всей выставке висели плакаты со свинячьей мордой и с одной подписью: «Это — счастье!»

В одном из небольших помещений музейный работник демонстрировал светящегося в темноте скорпиона.

— Раньше таких скорпионов было пять, но они каннибалы, пожирают друг друга. У них действует закон — сильнейший уничтожает других, — говорил служитель.

На витринах лежали ископаемые — уголь и медь, золото и серебро. Горнорудная промышленность, особенно добыча меди, занимала до последнего времени большое место в хозяйстве штата. Один из управляющих рудниками в Неваде, Уиллингтон, выступая недавно в Сакраменто на конференции губернатора запада США, сослался на Аризону как на пример критического положения в промышленности. «В Аризоне, — сказал он, — семьдесят пять процентов шахт, добывающих медь, закрылись. В Аризоне имелось около четырнадцати компаний по добыче свинца и цинка, действовавших два года назад. Теперь осталась только одна компания».

Оказывается, скорпионы живут не только в музеях…

Мы вошли в полутемный, пустой зал. Около стены сидела индианка. Из разноцветных ниток она ткала маленький коврик. Мы попробовали с ней заговорить. Индианка испуганно посмотрела на нас и отвернулась. Рядом с залом, на улице, возле вигвама, сделанного из пышной аризонской сосны, спиной к публике сидела другая индианка и тоже ткала ковер. Не думая ее обидеть, мы направили на нее фотоаппараты. И вдруг женщина заплакала.

— Они не любят фотографироваться, — сказал служащий.

Смущенные, мы спрятали фотоаппараты. Вот оно что! Надо же было превратить людей в экспонаты сельскохозяйственной выставки, довести их до такого состояния, чтобы от блеска фотообъектива они заливались слезами!

Мы оглянулись. Сидя на земле, индеец рисовал на песке какие-то фигуры.

— Для чего он это делает?

— Чтобы как-то занять время. К вечеру, перед заходом солнца, он все это стирает… Они пьяницы, эти индейцы. Не хотят работать. Подавай им только виски, — бормотал сопровождающий нас служащий выставки.

— Запьешь тут!

Вдруг к нам подошел Чихачев.

— Господа, договорились. Можете фотографировать. Пожалуйста…

— Нет, нет! Мы не будем.

— Почему? Поплакала — и все. Фотографируйте, господа. Это же экзотика.

С тяжелым чувством мы ушли от этой экзотики.

Где же все-таки тот скорпион, поедающий все, что может быть святого в отношении человека к человеку?

Мы обратились к Клукхону:

— Неужели на этом наше знакомство с индейцами и закончится?

— Что вы! Завтра посмотрите школу для индейцев.

— А разве они учатся не в общих школах?

— Нет.

— Почему?

— Приедете в школу — все узнаете.

Трудно было все-таки Фрэнку Клукхону с нами!

Двухэтажное здание на окраине Феникса, окруженное пальмами, — это и была индейская школа. Рядом со школой расположено общежитие. Мы разделились на три группы. Вместе с Виктором Полторацким мы вошли в седьмой класс. Десятка три мальчиков и девочек сидело за партами. Учительница вела урок. На первой парте сидела девочка тринадцати лет, Корнелия Вапта. У нее были накрашены губы. Мы спросили преподавательницу, что они сейчас делают.

— Готовимся к ярмарке.

— К какой ярмарке?

— Ну, к выставке сельскохозяйственной.

— А что именно готовите?

— Представление.

— Какое?

— Национальное, индейское.

Нам стало ясно — опять экзотика. Мы спросили Корнелию Вапту из племени Пима, что она больше всего любит. Девочка, густо покраснев, молчала.

На одной из парт сидел шустрый черноглазый мальчик. Мы спросили его:

— Слышал ли что-либо о Советском Союзе?

— Слышал.

— А что именно?

Мальчик сразу стал серьезным, и глаза у него погасли. Он молчал. Мы обратились к учительнице:

— Изучают ли дети историю?

— Сейчас изучаем Южную Америку, потом Аляску, потом СССР.

За нами наблюдало несколько десятков глаз. Мы пожелали индейским школьникам успехов и отправились в другой класс.

В девятом классе шел урок английского языка. Преподавательница Мей Фланиган держала в руках журнал, изданный на плохой, желтой бумаге. На открытой странице мы увидели фотографию Красной площади. Несколько женщин с метлами в руках убирали снег.

— Что это за журнал?

— «Младший школьник», — ответила преподавательница.

— Вы по этому журналу изучаете с детьми английский язык?

— Да.

— А почему английский язык изучаете по статье о Советском Союзе?

Мей Фланиган покраснела:

— Так пришлось…

— Но ведь сейчас Красная площадь совсем не такая, какой она изображена на снимке.

— Я этого не знаю…

— Можно у вас попросить журнал? У вас, вероятно, еще есть?

— Да, конечно… Пожалуйста. — Мей Фланиган протянула журнал. — Может быть, у вас есть вопросы? — спросила она, стараясь перевести неприятный для нее разговор на другую тему.

— Есть, — сказал Виктор Полторацкий. — Знают ли школьники «Песнь о Гайавате»?

Мей Фланиган покраснела снова.

— Нет… Еще не знают… это еще у них впереди.

— Но ведь это же девятый класс! Они скоро оканчивают школу.

— Это зависит от программы… Они, конечно, будут знать… Может быть, вы хотите услышать слова на языках их племени? — И, не дожидаясь нашего ответа, она обратилась к девочке: — Скажи на своем языке слово «здравствуйте».

Девочка неохотно поднялась и произнесла это слово на языке своего племени. Мей Фланиган обратилась к другой. Та отказалась.

— Не надо, — сказал Полторацкий. — Это же все-таки урок английского языка.

Мы направились в общежитие. В большой комнате возле белого холодильника сидели несколько индианок и пожилая женщина.

— Что они делают? — спросили мы Глена Лундина, заместителя директора школы, встретившего нас в общежитии.

— Урок домоводства.

Мы заглянули в комнату для девочек. Кровати стояли в два этажа.

Глен Лундин рассказал о том, как живут ученики. Обучающиеся делятся на две группы. Часть из них, меньшая, учится двенадцать лет, остальные — пять. Пятилетнее обучение, как сказал он, «для элементарных профессий». Из пятигодичников готовят пекарей, плотников, каменщиков и т. д. На содержание каждого ученика отпускается восемьсот долларов в год. Этой суммы не хватает. Школьники прирабатывают еще по субботам и воскресным дням в частных домах. Девочки выполняют работу служанок, мальчики — всякую черную работу по двору…

— Обучение осложняется тем, — говорил Глен Лундин, — что тысячи детей индейцев никогда не обучались в школе…

— Отличается ли эта школа от обычной американской школы?

— О, конечно! — сказал Лундин. — Но это объясняется только разной степенью культуры.

Мы не углублялись в эти сложные вопросы. На очереди еще было посещение Бюро по индейским делам. Учреждение это помещалось в небольшом одноэтажном здании. В одной из комнат сидело около десятка людей в потрепанных, старых костюмах. Среди них выделялся человек в модном сером пиджаке с галстуком цвета бычьей крови.

Сидевший за столом американец спросил:

— Господа советские журналисты имеют желание задать вопросы собравшимся здесь индейцам?

— Пусть кто-нибудь расскажет о своей жизни.

— Кого бы вы хотели спросить об этом?

— Кто пожелает ответить.

Работник бюро обратился к индейцу, одетому в модный серый пиджак:

— Расскажите, Холмер…

Индеец поднялся:

— Недавно я избран председателем совета моего племени Махове. Живем мы в резервации возле реки Колорадо. Племя насчитывает тысячу четыреста шестьдесят человек. Родился я в тысяча девятьсот девятом году в Калифорнии. Я был диким. Волосы росли у меня до пояса. Охотился на зверей, ловил рыбу. Мой отец решил, что я должен получить образование. Но я скрылся в лесу. Меня ловила полиция. Я бежал от них, переплыл реку Колорадо. Но они меня заарканили лассо. Связали и повезли в город. Отрезали мне волосы. Поместили в маленькую школу, Я стал привыкать. Начал хорошо играть в бейсбол… Один год я был журналистом. Но наступила депрессия. У меня не оказалось денег. Пришлось менять профессию. Двадцать лет я работал в разных организациях. А сейчас вернулся к своему племени…

— Скажите, а как живут индейцы в резервациях?

Холмер оглядел сидящих рядом с ним индейцев. Все молчали.

— Хорошо, — сказал Холмер.

— Правда ли, что три тысячи семейств из резерваций переселили в пригороды аризонских городов?

— Правда.

— А почему?

— Из-за плохого материального положения. Но перевозят всех только по доброй воле…

— А как же это согласуется с тем, что, как вы говорите, в резервациях хорошо живут?

— Есть индейцы, которые не хотят работать.

— А почему не хотят работать?

Холмер пожал плечами:

— Не хотят — и все…

Неожиданно поднялся человек в голубой широкой блузе. Это был индеец Жузе. Он сказал:

— Мы знаем, что Советский Союз великая страна. Знаем, что там живет трудовой народ. Я сам много читал о России. Ваша страна пошла далеко. Соединенные Штаты тоже пошли вперед. Желание индейцев сводится к тому, чтобы эти две великие страны были друзьями.

Когда, попрощавшись с индейцами, мы вышли на улицу, Клукхон спросил нас:

— Довольны беседой?

— Довольны. Теперь, для полноты впечатлений, вы, вероятно, покажете нам хотя бы одну из резерваций, где живут индейцы?

Клукхон покачал головой:

— У вас нет времени, господа.

— Почему? Как раз здесь, в Аризоне, у нас очень спокойная программа… В крайнем случае мы готовы от чего-либо отказаться.

— Далеко ехать…

— У вас такие быстроходные машины.

— Вам надо отдыхать, вы устали.

— Отдыхать мы будем в Москве.

— Вы увидите резервации с воздуха.

— Как с воздуха?

— Когда полетите осматривать Гранд-каньон…

Мы махнули рукой. Можно было подумать, что каждая индейская резервация — это по меньшей мере крупный военный объект.

Так мы и не повидали, несмотря на нашу просьбу, мест, где живут индейцы.

Когда мы летели к Гранд-каньону, на красновато-коричневом плато увидели контуры далеких жилищ.

— Вот там индейские резервации, — сказал летчик Дейл Велинг, указывая вниз.

Для того чтобы сфотографировать, как говорят в Аризоне, «седьмое чудо мира» — Гранд-каньон, я пробрался в кабину летчика, добродушного высокого парня, небрежно державшего рули управления самолетом.

Самолет летел строго на север. Сначала внизу зажелтела пустыня. Потом желтые невысокие гребни сменились коричневыми складками плоскогорий и небольших холмов. Озаренные солнцем, показались красные скалы, похожие на башни старых крепостей.

— Это место — собственность Голливуда, — сказал летчик. — Здесь Голливуд снимает индейские фильмы.

Вот уж действительно злая ирония судьбы! В крае, в котором десятки тысяч индейцев были истреблены жестокими завоевателями, а остатки индейских племен сселены насильно в резервации, есть специальные голливудские места, где снимаются фильмы об индейцах?.. Немало я видал таких фильмов. Как правило, индейцы в этих фильмах изображаются коварными и жестокими, а их притеснители — благородными и великодушными. Повидали мы и современных «опекунов» вроде господина Райзина — Копченой Тучи, чье благородство равно нулю, а жадность, стяжательство и отвратительный цинизм можно спокойно отнести в разряд современного каннибализма.

Самолет пошел над густыми лесными массивами, над стальной ниточкой реки, с двух сторон которой, маленькие, как спичечные коробки, лепились разноцветные дома.

— Здесь места отдыха тех, у кого кошелек побольше, — сказал Дейл Велинг. — Они прилетают сюда на своих самолетах на субботу и воскресенье, берут напрокат автомашины и отправляются к горным речкам и озерам ловить форель.

Мы подлетели к Гранд-каньону. Седьмое или какое другое по счету, но это все же было чудо. Где-то внизу, мутно-желтая, текла речка Колорадо. А над ней в самых причудливых очертаниях, меняя каждую минуту краски, вздымались террасы, обрывы, обнажая складки пород. Мы летели меж двух изломанных граней каньона, прильнув лбами к окошкам. От токов воздуха, идущих снизу, самолет встряхнуло. Я посмотрел на Велинга. Он спокойно держал руки на рулях управления, только, пожалуй, глаза у него чуть сузились.

Так же незаметно, как мы влетели в Гранд-каньон, так и вылетели из него. Солнце шло на закат, и его красные отблески ложились на острые грани каньона.

Выходя из самолета, мы крепко пожали руку симпатичному аризонскому парню, летчику Дейлу Велингу. На аэродроме каждому из нас вручили по хрустящей бумажке, на которой был изображен ковбой с перекошенным лицом. Текст бумажки гласил:

«Удостоверение западного преступника. Настоящий документ удостоверяет, что (такой-то) путешествовал по стране беззакония и вступил в связь с отъявленными головорезами, разбойниками, угонщиками скота, грабителями банков, карточными шулерами, бандитами, уголовниками, конокрадами и наемными убийцами, чем и заслужил звание бывалого западного преступника».

Такие шутливые удостоверения выдавались каждому, кто пролетал над Гранд-каньоном.

На другой день мы поехали на ферму некоего Эдвина Туита посмотреть его лошадей. Вел машину житель Феникса Митчел. Было яркое, солнечное утро. Пожалуй, мы впервые увидели город более полно, не только его центральные улицы. На окраинах стоят бедные дома. Возле домов много мусора. Люди одеты плоховато…

На одной из улиц рабочие, стоя на высокой пожарной лестнице, стригли пальмы. По странному анахронизму пальмы эти носят название царских. Если пальмы не стричь, они погибают.

Мы миновали город и поехали Райской долиной. Была пора созревания апельсинов, с двух сторон дороги виднелись наливающиеся желтым цветом плоды на круглых, аккуратно подстриженных деревьях. Митчел вел машину и говорил:

— Эту долину не случайно называют Райской. Ежегодно сюда осенью и зимой приезжают отдыхать десятки тысяч людей. Здесь много гостиниц и ранчо, в которых останавливаются туристы. Ежегодно штат зарабатывает на туристах в среднем полтораста миллионов долларов. Туризм — одна из основных статей дохода.

Впереди виднелась двугорбая гора. Возле горы, среди огромных кактусов, расположилась гостиница. И гора и гостиница назывались одинаково: «Кемелбек» — спина верблюда.

С двух сторон дороги поднимались величественные кактусы. Цветком штата Аризона, неким его символом, является цветок кактуса сагуаро, самого крупного кактуса в Соединенных Штатах. Эти гигантские кактусы распространены в Аризоне. Живут они полтораста — двести лет, достигая сорока — пятидесяти футов высоты. Цветы сагуаро, восково-белого цвета, распускаются гирляндами в мае и июне на верхушках длинных ветвей. Обычно в них гнездятся кактусовые крапивники, коричневые птички с пестрой грудкой. Они вьют себе гнезда на кактусах, используя колючки дерева как защиту от своих врагов.

— Вы знаете, — говорил Митчел, — это еще не самые красивые кактусы. На границе с Мексикой растет кактус под названием Орган Пайп. Называется он так потому, что ветви его напоминают трубы органа.

Мы отправились дальше. Скоро асфальт кончился, и машина пошла по жесткой, каменистой дороге. Вдали стояло облако пыли ядовито-желтого цвета.

— Это ведут дорогу от Аляски в Южную Америку, — пояснил Митчел.

Долина лежала ровная, окаймленная цепью невысоких гор.

— Здесь плохо с водой. Вода очень глубоко. Освоение этого района идет с трудом, но все же идет. Несколько лет назад здесь этих ферм не было. — Митчел указывал на небольшие дома, деревянные строения и широкие загоны для скота.

Автомобиль подъехал к одному из зданий в тот момент, когда к дому подскакал на рыжей лошадке ковбой в шляпе с загнутыми полями.

— Познакомьтесь, Гарольд Дехарти, — сказал Митчел.

Дехарти приподнял шляпу.

— Извините меня, — сказал он, — я должен отправиться в степь. Моя жена покажет вам лошадей.

Из конюшни вышла тоненькая женщина в синих брюках. В черных ее волосах блестела седина. Дехарти еще раз приподнял шляпу, легко тронул коня и поехал в степь.

— Флоренс, — представилась женщина и пригласила нас в комнату, находящуюся под одной крышей с конюшней.

В комнате было много серебряных и позолоченных кубков. На стене висела голова большого оленя. На полках лежали нарядные, из желтой и белой кожи, седла. На столах стояли лампы, сделанные из пистолетов и стволов винтовок. Сам Эдвин Туит здесь не живет. Усадьба его находится в пяти километрах. Здесь он бывает не очень часто. За лошадьми кровных пород смотрят Гарольд и Флоренс Дехарти. У Туита двадцать семь породистых лошадей, собирающих ему ежегодно обильную жатву призов на выставках и состязаниях.

— Это мы с мужем. — Флоренс показала фотографию, на которой они были сняты в индейской одежде верхом на белых лошадях.

Мы зашли в конюшню. За деревянной перегородкой, дико кося синими глазами, стоял красивый жеребчик.

— Скорадж, гордость конюшни нашего хозяина, — сказала Флоренс. — Стоит двадцать пять тысяч долларов. Застрахован в десять тысяч.

Флоренс вывела коня на лужайку возле конюшни. Жеребец танцевал на месте. Здесь же, в загонах, паслись матки с жеребятами, доверчиво протягивая кроткие морды к Флоренс…

Клукхону обязательно хотелось, чтобы мы посмотрели коров Туита.

— Заедем на одну минутку, — сказал он.

Нас встретил Кенис Бредфор, работающий вместе с женой в коровнике. У мистера Туита двести сорок шесть коров.

Бредфор показывал нам приспособления для электродойки. Мы разговорились.

— Давно служите у мистера Туита?

— Недавно. Я сам из Мичигана. Но пришлось продать ферму и переехать в Аризону.

— Почему продали ферму?

Бредфор посмотрел на Клукхона.

— Заболел лихорадкой.

— Климат плохой в Мичигане?

— Не то чтобы плохой, но я болел.

— А здесь хороший климат?

— Хороший.

— Значит, можно здесь купить ферму?

— Можно, но… — Бредфор снова испытующе посмотрел на Клукхона, — но… я себя плохо чувствую.

Возвращаясь в Феникс, я думал о бывшем фермере, на судьбу которого повлиял климат Мичигана. Человек этот был серьезным и честным на вид, но нам он, конечно, говорил неправду. Какой это фермер так легко, без нужды к этому продаст свою ферму и пойдет служить к более богатому человеку, где самый объем работы значительно больше, чем на его собственной ферме! У Бредфора никогда в жизни не было двухсот сорока шести коров и двадцати семи кровных, дорогостоящих лошадей. Не климат тут причина, а все тот же вездесущий скорпион конкуренции. Что это так и что нелегко найти работу простому человеку, говорит даже журнал «Аризона», рекламирующий красоты штата.

Журнал этот с дарственной надписью подарил нам губернатор Аризоны Макферланд.

В февральском номере за 1955 год, в статье Джозефа Стокера «Руководство к лучшей жизни», говорится: «Давайте представим себе на минутку, что вы не принадлежите к числу тех счастливых людей, которые могут жить не работая. Затем вообразите, что вы решили приехать в Аризону и встретились там со следующими проблемами: 1) Как и где найти работу? 2) Предположив, что у вас есть капитал для вложения, как и где найти ему хорошее применение?»

У бывшего мичиганского фермера «капитала для вложения» не оказалось, но ему все же повезло — он нашел себе и всем членам своей семьи работу у мистера Туита. Такая «семейная работа» также выгодна для работодателя — можно платить меньше. Другим приходится посложнее. Видимо, в качестве профилактики, не желая увеличивать число безработных в штате, журнал «Аризона» пишет: «Как уже было сказано в предыдущих главах, Аризона не является экономическим раем. Возможности здесь не так разнообразны, как в индустриально развитых штатах… Другой экономической особенностью этих районов является то, что зарплата по некоторым видам работы несколько ниже, чем в других местах. Это старая история спроса и предложения… Когда рабочих, ищущих работу, более чем достаточно и предприниматели не набавляют друг перед другом цену, чтобы заполнить свободные места, зарплата снижается».

Вот, оказывается, какой климат в Аризоне…

Перед самым отъездом из Феникса Виктор Полторацкий спросил меня:

— Слушай, а что же все-таки напечатано в этом журнальчике, который нам так мило ссудила учительница в индейской школе? Давай-ка посмотрим, что они читают на уроках английского языка.

— Давай посмотрим.

И мы начали читать статью.

Вот что мы узнали из этой статьи. В США из Москвы вместе с отцом, корреспондентом, вернулась восемнадцатилетняя американка Кэтлин Касички. Она и сообщила «свои впечатления» о пребывании в России в течение двух лет. Что же это за впечатления?

В начале статьи для видимости соблюдена некоторая объективность в описании московского метро и русской природы, в конце статьи — старые, грязные инсинуации в адрес советского народа и государства.

Вот, оказывается, какие статьи читаются на уроках английского языка в индейской школе в Аризоне!

— Все-таки я думаю, что не Кэтлин сочинила этот гнусный трактат, — сказал Полторацкий, закрывая журнал.

— А кто же?

— Может быть, папа, а может быть, и какой-нибудь дядя…

— Это тоже из области маскарадов?

— Вот именно. У этих девочек есть достойные учителя.

— Кто же?

…И вот тут хочется несколько переместиться во времени из города Феникса в Москву, где догнал нас журнал «Лук», напечатавший статью члена верховного суда Соединенных Штатов мистера Дугласа, который посетил Казахстан, Киргизию, Узбекистан, Туркменистан. В Вашинтоне мы побывали у судьи Дугласа и имели с ним продолжительную беседу. Судья был любезен, много шутил, высказал много похвал в адрес советской юриспруденции. Поделился с нами своими познаниями в области цветоводства. Выразил свое удовлетворение, что во время путешествия по Советскому Союзу и в Москве, и в среднеазиатских советских республиках он не имел никаких ограничений, ездил и передвигался любым видом транспорта и бывал там, где ему хотелось.

Видимо не очень доверяя самому себе, мистер Дуглас вел с нами беседу при закрытых дверях, не разрешив присутствовать американским журналистам. Он вел с нами беседу, а в это время уже печаталась его статья в журнале «Лук» со смехотворными обвинениями нашего государства в «советском колониализме». В советской печати уже дана была оценка литературным упражнениям судьи Дугласа. Мы можем только присоединиться к этим оценкам. Со своей стороны, мы порекомендовали бы судье Дугласу съездить в индейские резервации, куда не пустили нас в Соединенных Штатах. Пусть мистер Дуглас съездит на сельскохозяйственную выставку в Фениксе и посмотрит на слезы индианки. А если судью Дугласа из-за его страсти к разоблачениям не пустят в индейские резервации, — представим на мгновение себе это! — пусть он отрастит себе усы, а для пущей убедительности и бороду и под этой маскарадной внешностью пробьется все же туда.

Ведь в Аризоне любят маскарады!

Еще в Соединенных Штатах ко мне в руки попало одно письмо. Ричард Фрей, ассистент профессора по изучению Ирана в Гарвардском университете, выразил желание через журнал «Огонек» довести содержание своего письма до сведения читателей. Выполняем его просьбу. Письмо написано 14 сентября в Бухаре. Вот некоторые выдержки из него:

«Далеко от широких улиц и проспектов Москвы, здесь, в провинциальном городе, где живут русские, узбеки, таджики и другие народы, я нашел откровенный и теплый дух дружеского сотрудничества между многими и такими разными людьми.

Здесь нет отделения «Интуриста». Я был полностью предоставлен самому себе, мне не делалось никаких привилегий как иностранному делегату и специальному визитеру… Я мог совершенно свободно ходить туда, куда я хотел, и видеть то, что мне нравилось. Если бы я имел время, я бы посетил места археологических раскопок в Центральной Азии, куда меня приглашал один из ваших выдающихся археологов.

Я надеюсь, что смогу посетить вашу дружескую, чрезвычайно интересную страну еще раз».

Ричард Фрей писал, что к нему, иностранцу, в Узбекистане относились так же, как и ко всем остальным. Иначе и быть не могло. Мы убеждены, что и к мистеру Дугласу во время его пребывания в Узбекистане относились так же, как и к остальным. Сейчас к нему мы относимся иначе.