Выступая на Втором съезде писателей СССР, Александр Петрович Довженко говорил о том, что скоро наши люди выйдут в космос и достигнут далеких планет.

Индивидуумы, не связанные с научной фантастикой, не очень серьезно приняли речь писателя и кинорежиссера. Помнится, один мой коллега по перу, весьма земной человек, если и думающий о сферах, так только о тех, что в пределах его досягаемости, воскликнул: «Ну, конечно, Довженко всегда куда-то заносит! Его послушать, так у нас сплошной ренессанс в науке и технике. Лучше бы он тщательней присматривался к тому, что происходит на земле».

Нигилизм, уже тогда пробивавший надпочвенный слой земли, только начинал свое шумное шествие.

Коллега мой был не то чтобы законченный нигилист. В те дни он только пробовал себя на данном направлении, проверял, можно ли жить и утвердиться на этой зыбкой почве.

Известно, куда «занесло» нашу, космическую науку. Об этом свидетельствуют вымпелы СССР, доставленные нашими летающими конструкциями на Луну и Венеру.

Александр Довженко видел не только вдаль, но и очень высоко. Вместе с тем он отлично видел и дела земные. Его точный художнический взгляд бескомпромиссно различал все, что происходит на земле. Именно это и запечатлевало его никогда не лгавшее перо. В те дни, когда ему было трудно (а ему бывало трудно), он словно бы замыкался, молчал, впитывал в себя то, что происходило вокруг него. И не жаловался. У него было удивительное понимание «модных» явлений. Можно только представить, сколько осталось не написанным и не воспроизведенным на экране из-за того, что смерть оборвала его жизнь. Но и то, что осталось, является очень ценным наследством не только в кинематографии, но и в литературе. Довженко отлично разбирался в земных делах и мог, да и не только теоретически мог, но и делал это, отобрать главное от третьестепенного. Он с презрением отбрасывал мелкие пакости, которые жизнь услужливо совала ему в руки: людей много, среди них немало мечущихся мещан, готовых за чечевичную похлебку без всякого сожаления отдать и то, к чему они, собственно, и не были причастны, — героическое прошлое нашего народа, не только в прошедших столетиях, но и недавнее прошлое, ратный подвиг советских народов в последнюю, очень тяжелую для нас войну.

Удивительное сочетание конкретного и эпического видения мира всегда было свойственно творчеству Александра Довженко. От «Земли», «Щорса», «Аэрограда» и до последних его работ — именно это обобщенное видение и изображение действительности вывело Довженко в неповторимого, своеобразного мастера.

Довженко нельзя подражать, ему можно только следовать.

Самого мастера уже нет, а картины мастера продолжают появляться, удивляя зрителей монументальностью, высоким драматизмом и очищенной от бытовизма поэзией.

Жена и друг Александра Довженко Юлия Ипполитовна Солнцева удержала в своих руках знамя Довженко. Это она выпустила в свет фильмы по довженковским произведениям. И эти фильмы стоят в одном ряду с тем, что было сделано Александром Довженко при жизни.

И вот новая встреча с Довженко и Юлией Солнцевой. Закончен фильм «Незабываемое», сценарий которого написан по мотивам военных рассказов Довженко. Сюжетную основу фильма составляет история семьи председателя украинского колхоза Петра Чабана. Фильм начинается семейным праздником в семье Чабанов. Широкий стол. Яркое украинское лето. Татьяна, жена Петра Чабана, поднимает чарку и говорит:

— Ой, спасибо вам, дети мои, что увидеть вас всех довелось хоть раз за столько лет… Широким мир стал. Пошли ж вам, боже, счастливую долю да силу в руки, чтоб выполнить свой долг перед миром, чтоб возвеличить землю нашу трудами, чтоб цвела и росла вона…

И в это мгновение страшной силы взрыв потрясает село.

Началась Великая Отечественная война. И уже не на мирном поле, а на полях войны придется исполнять детям Татьяны и Петра Чабанов свой долг, имея силу в руках и веру в своем сердце. Горькие дни отступления придется испытать им, но не согнутся они, не падут ниц перед вражиной. Как потерянная, стоит возле колодца Олеся, затуманенными от горя глазами смотрит, как идут и идут мимо нее, отступая, бойцы нашей армии. Зачерпывает Олеся ковшом студеной колодезной воды, угощает задымленных черным дымом войны солдат. Подходит к колодцу Василь, молодой боец, говорит ему Олеся:

— Слушай, я тебя о чем попрошу… Останься со мной… Скоро ночь… Если можно, слышишь? Я дивчина. Придут немцы завтра или послезавтра… Замучат меня… Пусть будешь ты… Останься!

— Я не могу взять тебя… Я в танке горел под бомбами вчера, — говорит Василь. — Я не герой…

— Ты наш…

— Я отступаю, бегу… Пойми мой стыд!

И все же остается Василь в прибранной украинской хате. Разбрасывает Олеся по полу цветы… И сидят они за столом в чистой хате, сами чистые и простые…

А где-то, приближаясь, слышна грозная песня войны.

И, уже прощаясь на рассвете, говорит Василь:

— Я не забуду тебя, Олеся, дорогая моя… жена. Я никогда не забуду ни тебя, ни твоей хаты, ни криницы под вербами. Я покидаю тебя на нашей земле. Ну, что моя жизнь без тебя?

— Василю? — шепчет Олеся.

— Что ты будешь думать обо мне?

— Я спасаю свой род. Я буду ждать и надеяться. Не опоздай, Василь!

Василь горячо отвечает:

— Я вернусь к тебе. Я вернусь к тебе с армией, закаленный и верный. Я пробьюсь к тебе через все пожары, и доты, и мины, через все на свете! Какая бы ни была — я вернусь к тебе! Пусть будешь ты черная и больная, покалеченная врагом. Пусть поседеешь ты от горя и слез, и побелеет твоя коса, пусть будешь ты рыть против меня немецкие рвы, сажать для врага хлеб под плетьми, ты всегда для меня останешься прекрасной, как и сейчас прекрасна ты!

…И они расстаются. Расстаются, чтобы встретиться уже на том счастливом этапе войны, когда наша армия перешла в наступление.

Расстаются, чтобы встретиться, но уже на пепелище Олесиной хаты, встретиться и снова расстаться, ибо Василь со всей армией шел в наступление.

Я привел столь большой диалог из первой встречи Василя и Олеси, чтобы читатель почувствовал неповторимый аромат довженковской речи. Очень трудно пересказывать Довженко, его надо слушать и слышать. Его произведения все на мысли, на думе, на каком-то особом, удивительном словосочетании.

Большое место в фильме занимает Петро Чабан. Бывший председатель колхоза, он оказался со своими односельчанами на родной земле, занятой немцами. У оккупантов свои заботы: им нужен хлеб, мясо, масло; нужны рабочие руки. Но для этого нужны еще и те, кто служил бы немцам. Найти таких, оказывается, не просто. Никто из села не желает быть старостой. Стоят по пояс в холодной воде селяне под дулами автоматов. Стреляют немецкие солдаты в воздух. Уговаривает офицер Людвиг Крауз — избирайте старосту. Пока уговаривает… И тогда селяне просят Петра Чабана: соглашайся, соглашайся, Петро, иначе погибнем все.

И Петро соглашается… Соглашается, но делает свое дело. В момент, когда должны угнать в Германию двести человек молодежи, он посылает нарочного с письмом к партизанам, чтобы они перехватили молодежь и уничтожили немецкую охрану. Все происходит так, как задумал Петро Чабан. Партизаны уничтожили двести сорок немецких солдат и офицеров. Но Петро Чабан арестован. Его должны казнить. Он гордо говорит Краузу, спрашивающему об уничтоженных врагах:

— Да. Это тоже моя работа.

Последняя ночь в лагере. У проволоки Петро Чабан. К нему пробирается с куском хлеба односельчанка Левчиха. Возле самой проволоки она падает, срезанная автоматной очередью предателя, полицая Заброды, давнего врага Петра Чабана.

Возле проволоки оказывается и Заброда. Он доволен. Он с нетерпением ждет завтрашней казни Чабана.

— Хорошо поет недоля — по себе знаю. Я вот тоже пел по ночам в Сибири. Ох, как еще пел! И откуда только голос брался? Бывало, все люди плачут. Сегодня не мешало бы и тебе затянуть что-нибудь, слышишь? — говорит Заброда Чабану.

— Подай хлеб! — глухо приказывает Чабан.

— Покушать захотелось? Давно пора что-нибудь там перед смертью…

— Ты убил?

Заброда хватает Чабана за грудь.

— Пусти меня!

— Не хрипи!

— Пусти!

— Тихо!

— Пусти… меня… гитлеровский пес! Пусти, псина немецкая! — И оттолкнул Чабан Заброду.

— Запро-сил-ся, гад! Вот вытянут завтра из тебя все жилы, нарежут красных звезд из твоей проклятой шкуры. Сам буду резать! Слышишь! На колени упаду перед офицером — попрошу. Сам… Сам…

— Слушай, враг, ты же человек — подумай!

— Эти слова я тебе говорил, когда ты меня в Сибирь высылал.

— То было наше внутреннее дело, а сейчас родина гибнет… — говорит Чабан.

— А что мне родина?

— Все! Слушай, иуда, нечистая сила, неужели тебя породила земля наша!

— А-а-а!

— Ты подай хлеб! Хлеб подай! Слышишь? Я не буду есть его — я его поцелую!

— Не подам! Не подам! Вот, — истошно кричит Заброда и топчет ногами хлеб. Топчет и в злобе не замечает, как оказывается возле проволоки.

Нечеловеческим усилием Чабан хватает за горло Заброду, рвет проволоку… И душит проволокой иуду.

И вот уже автомат в его руках… И он срезает немецкого офицера… И поднимает заключенных… И они рвут проволоку… Падают под выстрелами, но многие вырываются на свободу, к партизанам. И это снова и снова Довженко. Даже голос Петра Чабана, которого играет Евгений Бондаренко, чем-то очень похожим напоминает чуть хрипловатый голос самого Довженко. Нет возможности ни пересказывать, ни воспроизводить отдельные сцены и эпизоды фильма, ибо весь фильм такой от первых до последних кадров.

Потрясающа по трагической силе история подвига Татьяны Чабан, укрывшей двух тяжело раненных русских летчиков. Все она делала, чтобы выходить их, но обнаружили немецкие солдаты летчиков и вытащили из хаты. Татьяна пытается спасти их, кричит, что они сыновья ее. Она бросается к летчикам, чтобы умереть вместе с ними, но ее отталкивают. «Прощай, матушка! Спасибо!» — говорит один перед смертью. «С такой матерью и умереть не страшно!» — шепчет другой.

Летчиков расстреливают, Татьяну Чабан вешают на дереве возле ее родного дома.

Глубоко, по-своему играет Зинаида Дехтярева роль Татьяны Чабан. «Дети мои», — произносит она последние слова, надевая сама петлю на шею, и бросается вниз. Образ матери — один из самых впечатляющих в фильме. Так же хорошо играют молодые актеры. Чистота, цельность молодых натур удивительно естественны, являются их характером.

Запоминаются в фильме Светлана Кузьмина в трагической роли Христи, Сергей Плотников в роли Заброды и Янис Мелдерис в роли немецкого офицера Людвига Крауза. Да и весь актерский ансамбль, несмотря на то что в нем не так-то уж много известных в кинематографии актерских фамилий, удивительно слажен, образы жизненны, в них нет актерского наигрыша, чрезвычайно опасного для фильмов, где все по жизни, все правда.

Фильм снят вдохновенно. Оператор со всей группой операторов дает зрителям возможность насладиться изумительными пейзажами Украины. Радуют глаз неяркие, словно подернутые трагической дымкой земные картины. Прекрасно сняты эпизоды сражений, в которых не только танковые и артиллерийские бои, но и бережно сохраненная для зрителей психологическая глубина характеров бойцов. А как монументальны последние кадры фильма — колонна Советской Армии, идущей в наступление! Несметна эта колонна в матово поблескивающих под летним солнцем касках. Колонна, словно слитая с землей, с широкой сторожкой степью. Картина суровой правды эпических, действительно незабываемых сражений Великой Отечественной войны.

А теперь о самом главном в этой картине — о режиссерской работе Юлии Солнцевой. Всякий раз, когда мы в последние годы знакомимся с фильмами, созданными Солнцевой на литературном материале, оставленном Александром Довженко, мы невольно удивляемся мужеству, широте диапазона каждого фильма. Иногда, видимо, в порядке поощрения режиссера мы слышим — это сама Солнцева… Да, конечно, сама Солнцева! Это она, если можно так сказать, создает произведения, меньше всего похожие на инфантильные «дамские» фильмы, которые в немалом количестве выпускают у нас в расчете на носовые платки режиссеры, носящие мужские фамилии. Все, что сделано Юлией Солнцевой, — это самостоятельно и вряд ли будет повторено другими. Но для того, чтобы так снимать, надо так видеть мир. Надо так чувствовать гармоническое звучание жизни, видеть ее жизнеутверждающее и вместе с тем трагическое начало. Малейшее облегчение темы грозит резонерством. Это особенно опасно в тех случаях, когда может быть неправильно понята и истолкована художественная структура довженковского творчества. Юлия Солнцева удивительно цельно и последовательно ведет довженковскую линию в современном советском киноискусстве. И в этом ее самостоятельность — в утверждении и продолжении довженковской школы. А когда это есть, уже ничего не страшно: можно создавать незабываемые фильмы, даже в особо трудных случаях, когда фильм вылеплен не из цельного сценария, а из нескольких рассказов, как это и произошло с последней картиной Юлии Солнцевой — «Незабываемое».

…Да, незабываемое! Лучшего названия для этого фильма не придумаешь. Здесь есть все: и подвиг народа, и подвиги отдельных людей, и их насыщенная патриотическим началом духовная жизнь, и ясное отношение художника к истории и современности.

К сожалению, у нас все еще носятся по ветру теорийки о том, что героическое начало портит искусство, что важно показать рефлекторную душу одного человека. Вряд ли кто будет спорить о том, что нужно показывать душу человека. Человек, его чувства, его думы, вся его жизнь, данная единожды, конечно же, составляют основу искусства. Но почему нужно отделять одно от другого, героику от человеческой души? Почему мы должны видеть человека-солдата только в отступлении физическом и нравственном? А кто же тогда дошел до Берлина и до Эльбы? Духи? Схемы? Дошли люди, наши люди. Многие из них лежат под гробовыми плитами. Они заплатили своей жизнью за победу. За ту самую победу, которую сейчас некоторые теоретики на Западе со злоумышленной целью преуменьшения подвига советского народа хотят свести на нет. Но разве можно свести на нет боевое Красное знамя, поднятое над рейхстагом в майские дни 1945 года? Или площади и улицы, названные по многим странам мира именем Сталинграда?

Мне приходилось бывать на военных кладбищах в Берлине, Вене, Белграде, Праге, где похоронены ровесники Василя и Олеси. Приходилось видеть безвестные братские могилы на малопроезжих дорогах Европы. Разве мы можем забыть об этом?

Не пора ли нашему киноискусству, да и не только киноискусству, переходить в решительное наступление?

История Великой Отечественной войны на ее втором, победном, этапе почти еще не тронута.

Человеческой памяти свойственна забывчивость. Что же, одному человеку это простительно, хотя и не всегда. Но искусству, литературе забывчивость непростительна. У нас есть все возможности для того, чтобы напомнить истину тем, кто пытается эту истину утопить в реке времени. Да и не только напомнить, но воздать должное героической истории нашего народа, тем, кто написал эту историю своей горячей кровью, своими жизнями.

Мысли эти рождаются все чаще и чаще и, пожалуй, особенно тогда, когда появляются такие фильмы, как последний довженковский фильм Юлии Солнцевой — «Незабываемое». Действительно, все, что прожито и сделано нами, — незабываемо.

1969