В конце марта в Москве при встрече с Михаилом Александровичем мы договорились о том, что, как и прошлые годы, где-то перед маем вместе с фотокорреспондентом «Огонька» Николаем Козловским я прилечу в Вешенскую.

— Хорошо… Только позвони из Ростова.

— Позволю еще из Москвы.

За это время вышло три тома издаваемого приложением к «Огоньку» восьмитомного собрания сочинений писателя. О том, какой жгучий интерес вызвало это предъюбилейное издание, можно было судить по бесконечным просьбам многих и многих читателей помочь подписаться «на Шолохова». Обычный тираж приложений к «Огоньку» в 375 тысяч оказался недостаточным. Согласно просьбам читателей и выступлениям членов юбилейного шолоховского комитета, тираж издания был увеличен еще на 200 тысяч экземпляров.

— Шолоховские книги нам приходится выдавать в виде премий особо отличившимся, — сказал на заседании юбилейного комитета первый секретарь Ростовского обкома КПСС Иван Афанасьевич Бондаренко. — А приходится так делать, потому что книг Шолохова не хватает. Поэтому мы и просим увеличить тираж.

К моменту, когда подошел срок нашего вылета в Вешенскую, на редакционном столе лежал четвертый том, в котором заканчивался «Тихий Дон». Рядом с ним — листы верстки восьмого тома, в котором собраны очерки, публицистика, выступления Шолохова. Перечитывая том, я невольно задержался на статье «Великий друг литературы», посвященной памяти Михаила Ивановича Калинина. В ней Шолохов рассказывал об одной из своих послевоенных встреч с всесоюзным старостой, в которой разговор шел и о его романе «Они сражались за Родину».

«— Поймите, мы, читатели, хотим от вас, писателей, не просто книг, а хороших книг, глубоко и всесторонне отображающих нашу жизнь, — передавал слова М. И. Калинина Шолохов. — Этим обстоятельством и объясняется мое, так сказать, «вмешательство» в ваши планы. А о таком грозном событии, как минувшая война, из которой наш народ вышел с победой, с великой честью, мы тем более хотим читать настоящие книги, такие книги, которые жили бы, ну, скажем, десятилетия, если не говорить о большем. А то ведь как у некоторых писателей получается? Не выносил, не выстрадал, не обдумал как следует, поспешил, и вот, извольте, готова книга-поденка, а то, чего доброго, и две в год. А ты ее сегодня прочитал, а назавтра, смотришь, уже забыл этого капитана или лейтенанта — основного героя произведения, — и героиню забыл, и фамилии их не помнишь, и содержание книги с трудом восстанавливаешь в памяти… Прошли перед тобой не живые люди, а серые, бесплотные тени, как же их упомнить? А если к этому добавить еще плохой язык автора и далеко не безупречную форму произведения, то и помнить-то незачем.

…— А хорошая книга, по-моему, та, у которой под обложкой жизнь пульсирует, как кровь под кожей, которая запоминается если не навсегда, то надолго, которую еще раз захочется перечитать… Чеховскую «Степь» вы помните? — спросил, оживляясь, Михаил Иванович и с увлечением заговорил о Чехове, Толстом, Горьком.

Потом он пытливо расспрашивал о жизни колхозников на Дону и, вспомнив свою поездку на фронты гражданской войны, задумчиво сказал:

— Хороший там народ, как и везде у нас. С таким народом и воевать и строить можно. Особенно хороши у вас там женщины: трудолюбивые, упорные, с характером. Тогда, бывало, они при встрече со мной не ныли, не плакали, что вот, мол, ситца нет, мыла нет, иногда, когда уж сильно за живое брало, помню, поругивались… Основательно поругивались… — И, посмеиваясь, прищурившись с эдакой крестьянской, непростой хитрецой, сказал: — Что же, по-моему, лучше выругаться, когда невтерпеж, чем ныть и хлюпать, а? Как вы думаете?

С любовью говоря о несокрушимой жизнеспособности нашего народа, Михаил Иванович рассказал о таком случае:

— …Тогда же, в двадцатых годах, в ваших краях проездом заехал я как-то на пасеку. Война только кончилась, пасека разорена, медком-то побаловались и белые и наши… А пасечник-старик встречает меня веселый, оживленный. Спрашиваю: «Ну, как живешь, дедушка?» — «Хорошо, Михайло Иваныч!» — «Чем же хорошо? Война-то разорила?» — «Тем и хорошо, что разорила, да не совсем: из сорока ульев один остался, и то — слава богу! Семья в этом улье могучая, скоро пчелки отраиваться будут. Приезжай, Михайло Иваныч, годика через три, пасеку не узнаешь, а сотовым медом дорогого гостя и сейчас угостить могу…»

Прощаясь со мной, Михаил Иванович спросил, когда я думаю закончить первую книгу. Я назвал приблизительный срок.

— Тогда я еще дождусь и почитаю, — сказал он. — А впрочем, вы не торопитесь и не особенно считайтесь с нашим читательским желанием: наше дело — жать на писателя, чтобы книга была поскорее, а ваше дело — создать такую книгу, чтобы она была достойна внимания народа, которому вы служите. В конце концов за книгу будете отвечать вы, а не читатель. Об этом не забывайте! — напутствовал меня Михаил Иванович».

В этом же томе напечатана речь Михаила Александровича, произнесенная им в 1946 году перед избирателями станицы Вешенской. Сейчас, когда Вешенская преобразилась, хочется вспомнить слова, сказанные тогда Шолоховым:

«Товарищи избиратели! Разрешите поблагодарить за высокую честь и доверие, которые вы мне оказали, выдвинув своим кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.

Мне приятно выступать перед вами — моими одностаничниками. Все вы меня знаете хорошо, и я вас отлично знаю каждого. Поэтому я не буду говорить о себе. Скажу несколько слов о предстоящих нам с вами задачах. Советское правительство и наша партия требуют от нас скорейшего залечивания ран, нанесенных войной. Надо приложить все старания к восстановлению разрушенного хозяйства. Возрождая сельское хозяйство, тем самым мы усилим мощь нашей Родины.

Нам, вешенцам, помимо общих задач, которые мы будем решать вместе со всем народом, предстоит возродить былую славу и красу своего района. На возрождение Вешенского района правительство отпустило большие средства. Но надо еще много приложить сил и старания для использования местных возможностей. Наша задача — в ближайшие год-два превратить разрушенную Вешенскую станицу в красивую, благоустроенную станицу, какой она была в довоенные годы.

Депутатские обязанности сложны. Депутат должен быть чутким ко всем просьбам и жалобам избирателей. Депутат — активный деятель, ревностный наблюдатель того, как на местах проводятся в жизнь решения правительства.

Я обязуюсь служить вашим интересам. Моя основная профессия — писатель. Я на литературном поприще буду работать так, чтобы вам не было стыдно за меня».

Перечитывая все, что Михаил Александрович включил в этот том, еще и еще удивляешься тому, как тесно соединены в творчестве Шолохова все жанры. Все обращено к народу и черпается из народа!

…Как будто бы совсем недавно летели мы в Вешенскую к Михаилу Александровичу, чтобы решить с ним, чьими иллюстрациями сопроводить собрание сочинений и одновременно вместе с Шолоховым посмотреть пейзажи художника Бориса Щербакова, который с полной отдачей потрудился над созданием «Вешенской сюиты» — галереи родных шолоховских мест. Было это в начале июня прошлого года. Совсем недавно, казалось бы… А сейчас в портфеле лежал четвертый том с памятным для всех читателей рисунком Ореста Верейского — Григорий Мелехов с Мишаткой. Трудно было более выразительно проиллюстрировать заключительные слова «Тихого Дона»:

«Что ж, вот и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына…

Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром».

Ровно стрекотала желтая пчелка, хлопотливая «Морава», искусно ведомая бывшим военным летчиком-истребителем, а ныне ростовским гэвээфовцем Анатолием Сергеевичем Акоповым. Легкий голубовато-синий туман стоял над зелеными коврами озимой пшеницы, над черными, широкими полосами пашни. То и дело под крыльями самолета появлялись большие прямоугольники садов. Они уже цвели, качали казавшимися сверху седыми ветвями. Как старый топографический знак, появился впереди базковский элеватор, а за ним и голубая полоска Дона.

По просьбе Козловского Акопов сделал несколько виражей над Вешенской, сверху видной каждым двором, каждым зданием и домом, и мы пошли на посадку. Еще не остановились винты, как увидели мы седоголового человека, направлявшегося к «Мораве». Это был секретарь райкома партии Иван Филиппович Зимовнов.

— Сегодня пленум райкома партии, — сказал он озабоченно. — На повестке вопросы качества строительства… Вопросам качества мы придаем сейчас большое значение… И в сельском хозяйстве.

Рядом со служебным домиком вешенского аэропорта укладывали асфальт.

— Площадка для посадки вертолетов, — продолжал сообщать вешенские новости Зимовнов.

Машина тронулась в путь.

— Сегодня к вечеру в Вешенской состоится областная планерка по проверке готовности к приему гостей, которые приедут на празднование, — говорил Зимовнов.

Запах горячего асфальта преследовал нас почти до Вешенской. Заново асфальтировали дорогу. По старому понтонному мосту в станицу шли машины.

— Рядом пройдет другой мост, — указал на реку Зимовнов. — Чтоб не ждать машинам на берегу, будет двустороннее движение.

На въезде в станицу возле колонны, на которой сверху вниз протянулась надпись «Вешенская», сидело несколько девушек и ребят. Это были вполне современные девчата и вполне современные ребята.

Может, в предыдущие поездки мы и не очень внимательно присматривались к самой станице, но на этот раз, бродя по улицам, увидели много перемен. На одном из центральных перекрестков появился светофор. Поднялось немало современных зданий: школ, магазинов, почты и телеграфа, Дворца культуры с широкой площадью перед ним.

На ступеньках дворца сидели пожилые казаки в синих шароварах с красными лампасами. Чуть поодаль от них стояли в одноцветных, вышитых кофтах женщины.

— Сегодня репетиция сводного народного хора, который готовит программу к празднику. Пойдем? — спросил Зимовнов.

Был перерыв. Из Дворца культуры появлялись все новые участники самодеятельности.

— Это коллективы шести хоров… Тут есть и кружилинцы. — Зимовнов показал на улыбающихся женщин. — Спойте, девчата, — попросил Зимовнов.

Второго приглашения делать было не надо. Зазвучала старая казачья песня, сменившаяся лихой пляской…

Подошло время встречи с Михаилом Александровичем. Через знакомую площадь мы направились к шолоховскому подворью. Но и на площади нас ожидало новое. Среди цветущих деревьев на темно-красном гранитном постаменте поднялся памятник Владимиру Ильичу.

Чем ближе мы подходили к дому Шолохова, тем больше забирало в полон весеннее цветение, белое и розовое.

Таким же встретил нас и шолоховский двор — в буйном цвету. Михаил Александрович ожидал, как обычно, на крыльце. Он был все в той же старой гимнастерке и кепочке с широким козырьком от ярко сверкающего солнца.

— Что нового привез?

Я протянул четвертый том. Шолохов начал листать книгу, задержав взгляд на том самом рисунке.

— Молодец Верейский, — сказал он. — Пойдем в кабинет, там прохладней.

Присев возле письменного стола, на котором лежала стопка книг «Судьба человека», Шолохов проговорил:

— Приезжал Бондарчук с картиной…

— Да, в «Советской культуре» был отчет.

— В общем, фильм получился, — закуривая сигарету, сказал Шолохов. — Книга писалась в сорок третьем году. Все мы тогда — от солдата до маршала — были полны веры в победу. Именно это и удалось показать Бондарчуку и его товарищам, хотя делать картину было непросто. За книгу писатель отвечает один, а в картине уже целый коллектив во главе с режиссером… Тут все сложнее… Очень хорош в фильме Василий Шукшин. — Шолохов помолчал. — Очень жаль его… Много бы мог еще сделать. Ты видел картину?

— Еще нет.

— Посмотри… Конечно, есть в ней и некоторые недостатки. Пиротехники хватило бы на большое сражение. Крови многовато. Конец фильма можно было бы сделать внушительней… Но в целом картина получилась. Получилась. Тронула меня картина…

Со мной была статья ростовского литературоведа Аркадия Айрумяна, где автор рассказывал о том, как на первых порах Александр Серафимович поддерживал молодо-то Шолохова в нелегких обстоятельствах, возникших при публикации «Тихого Дона». Я попросил Михаила Александровича прочитать статью.

— Давай… К утру прочту.

— Еще просьба. Работники литературной редакции Всесоюзного радио просят записать тебя. У них почти нет твоего голоса на пленке… Они хотели бы приехать в Вешенскую.

Шолохов посмотрел на меня, помолчал и снова улыбнулся:

— Хорошо… Передай своим товарищам из литературного радио, что как приеду в Москву, так и запишусь. Это проще. Вообще, конечно, под юбилей просьб не сосчитать. Много получаю писем…

К высокой спинке старого дивана было прислонено два портрета Шолохова, выжженных на дереве, и акварель с изображением дома, где родился Шолохов.

— Подарки школьников, — тепло сказал Шолохов.

На обороте были обозначены фамилии авторов — учеников 8-го и 10-го классов из города Невинномысска…

— Приходите завтра к восьми завтракать, — сказал Шолохов, когда мы вышли на крыльцо.

— Михаил Александрович, а мне можно раньше? — взмолился Козловский.

— Ладно, вместе или порознь, но к завтраку. Мария Петровна вас ждет.

Мы вышли за ворота и, не сговариваясь, спустились с откоса к Дону. Тихо плескались у песчаного берега волны. Сквозь ажурную сетку зеленеющих тополей видны были рыбачьи лодки. На берегу, вверх просмоленными днищами, лежали баркасы, дожидаясь своей очереди…

Утром во всеоружии Козловский ушел к Шолохову. Но через несколько минут в дверь номера постучала дежурная: «Михаил Александрович просит вас к телефону». Я вышел в коридор. «Приходи завтракать, Мария Петровна ждет». Голос у Михаила Александровича был молодой.

В саду, среди цветущих яблонь, орудовал Козловский. Здесь же были врач Владимир Трофимович Карноушенко и секретарь Шолохова Андрей Афанасьевич Зимовнов.

— Прочитал статью Айрумяна. Хорошая статья, — сказал Михаил Александрович. — В ней все правда. Все правда.

В 8-й том Шолохов включил телеграмму, посланную им А. С. Серафимовичу в 1948 году в связи с его 85-летним юбилеем. «Дорогой Александр Серафимович! По-сыновьи крепко обнимаю Вас. Как и миллионы Ваших читателей, всегда думаю о Вашей жизни с любовью, теплотой, благодарностью».

Несколько лет назад я был в бывшей станице Усть-Медведицкой, ныне городе Серафимовиче. Оттуда позвонил Шолохову. «Приезжай, — сказал тогда он мне. — Это же рядом». — «Я не один, со мной будут секретарь горкома и председатель горисполкома». — «Вам повезло, в Хопре поймали немного стерляди. Приглашаю всех на обед». А потом, за дружеским столом, допытывался, как земляки Серафимовича чтут память писателя, а заодно и смотрят за благоустройством города. С памятью, судя по ответам гостей, дело обстояло благополучно, а вот с благоустройством было неважно. Думается, что Шолохов знал об этом, так как по давней своей привычке не читать нравоучений все же, прощаясь с гостями, сказал: «Город носит имя Серафимовича, так что не только за библиотекой смотреть хорошо бы, но и за всем городом. Александр Серафимович был замечательный человек и прекрасный писатель. Он достоин полного уважения».

Все это и вспомнилось утром в саду, где тихий ветерок, тянувший из-за Дона, покачивал белый цвет на деревьях.

— Ты был в Казахстане? — спросил Шолохов, когда мы уселись за широкий, всегда гостеприимный стол.

— Да, Михаил Александрович, в Алма-Ате. И привез оттуда множество приветов.

— Я сравнительно давно был в Алма-Ате… В ту пору он еще не так бурно строился. Но и тогда город был очень красив.

— Сейчас Алма-Ата удивительно хорошеет, идет большое строительство. Причем строят с большим вкусом.

— Хорошая земля. Я очень любил бывать в Казахстане, отличные люди там. В «Огоньке» будете писать об Алма-Ате?

— Конечно.

— Правильно. О хороших людях всегда надо рассказывать.

— А вот мы только что выпустили, — Козловский протянул Шолохову свежий номер «Огонька», — журнал, посвященный 30-летию освобождения Чехословакии. Здесь тоже о хороших людях.

Михаил Александрович перелистывал журнал, с интересом рассматривая фотографии, на которых были засняты Прага и другие города Чехословакии. Взгляд Шолохова остановился на странице, где печаталось продолжение романа «Берег».

— С интересом читаю Бондарева, — сказал Шолохов. — Хорошо пишет.

— Я тоже читаю. Глубокая книга, — проговорила Мария Петровна.

И я вспомнил разговор двухгодичной давности, когда Шолохов за этим же столом произносил слова одобрения по поводу романа Бондарева «Горячий снег».

— Михаил Александрович, в газетном отчете о встрече с киногруппой, снимавшей «Они сражались за Родину», было написано, что вы собираетесь продолжить работу…

— Да, мы говорили с Бондарчуком об этом… Речь идет о продолжении романа. Пройдет юбилей — вплотную займусь романом. Все время думаю о нем…

Мы поднялись на балкон второго этажа, откуда был виден Дон и вся в цветущих садах станица. Года два-три назад таким же весенним утром Козловский сделал снимок Шолохова на этом балконе. Что-то значительное было в том снимке. Дон, тихий Дон, его берега, деревья и кустарники, но еще голые, без листьев, лежали тогда перед Михаилом Александровичем. Сейчас был тоже апрель, самый конец апреля, но все уже здесь шумело весной. Все было совсем в ином качестве.

— Да, — задумчиво произнес Шолохов, — на три недели раньше расцвели в этом году сады.

Здесь же, на балконе, работали стройные девчата и юноши, шпаклевали и красили дом. В карманах комбинезонов у девчат виднелись веточки сирени. Скромно стоя в сторонке, они молча смотрели на Михаила Александровича.

— Ну, не будем их смущать, — сказал Шолохов, и мы прошли в небольшую комнату, где он работает и отдыхает.

— Как сын? — вдруг спросил Козловского Михаил Александрович.

— Осталось тринадцать лет до того срока, когда он будет читать «Тихий Дон», надписанный вами.

Шолохов улыбнулся.

— Память у тебя хорошая.

Три года назад Михаил Александрович надписал одну из книг маленькому сыну Козловского. «Николаю Николаевичу Козловскому-младшему. Автограф в будущее. Читать через 16 лет. Обнимаю, желаю счастья. М. Шолохов. 9.IV.1972. Вешенская».

— Ну, а теперь пошли на природу, — сказал Шолохов, и мы снова спустились на широкий двор, где высоко шумели молодые тополя и дубки.

— Это все Миша сажал, сын Миша, — тепло проговорила Мария Петровна, смотря на рослые зеленые дубки, окружавшие дом, — пятнадцать лет назад сын посадил их, и вон они какие. Он так любит все это… Все живое любит.

И снова мы прощались с Марией Петровной и Михаилом Александровичем, все у того же широкого крыльца, у тех же стершихся ступенек. Они тепло улыбались нам вслед.

А еще через час над зеленым полем базковского аэродрома появилась желтокрылая «Морава», коротко пробежала по полю и остановилась возле нас. На траву спустился летчик Акопов.

— Можно лететь? — спросил он почти по-военному.

Да, лететь было можно. Лететь с каким-то особым, щемящим чувством радости от этих двух неторопливых и немногословных встреч в доме Михаила Александровича. Все последние годы, каждую весну, мы встречались с ним здесь, на его родной земле, на земле, которая, как мать, питала своего верного сына, давая ему силу и прозорливость, вдохновляла и направляла его талант на новые свершения.

Еще раз, уже сверху, мы увидели цветущие сады Вешенской, песчаные и крутые берега Дона, его излучины и повороты, а затем самолет пошел над полями и оврагами, садами и колхозными фермами, над всей этой щедрой, поющей, весенней донской землей.

1975