Я проснулся как раз вовремя, чтобы присоединиться к завтраку. Ну, или ужину. Похоже, я не ел примерно день. Может, чуть меньше. Помимо пива, разумеется, но пиво у дварфов не еда. Ну, то есть еда. Но не настолько, чтобы бабки из кухни засчитали.

Судя по всему, здесь забыли про еду и все остальные, потому что по мастерской бегали дварфийки постарше, возможно специально призванные именно для этого, и заставляли дварфов присоединиться к столу.

Именно заставляли.

Не звали, не приглашали, не просили. Одна такая широкая, как хороший верстак, дварфийка ухватила молодого механика за ухо и повела к столу, пока тот пытался объяснить, что ему осталось всего две линии наметить. Другая просто забрала у мастера инструмент и положила его себе в карман. Мастер проводил инструмент взглядом, полным такой тоски, что я едва не прослезился.

Но к столу пошёл.

Во главе стола, словно виновник торжества, сидел Стур.

И он был абсолютно счастлив. На его культе красовался новенький, блестящий протез с бронзовыми гранями и рунными орнаментами. Стур сжимал и разжимал кулак, потом проворачивал руку с вкусно хрустящим звуком хорошо работающего механизма, фиксировал запястье, опускал, брал кружку, отпивал, потом разворачивал руку вниз, брал что-нибудь со стола и подносил ко рту. Рядом сиял улыбкой Браск.

Впрочем, похоже, мы двое были единственными, кто радовался за Стура. Не считая его самого. Все остальные были абсолютно недовольны его протезом. Только об этом и шли разговоры за столом. Надо было сделать вот так. Нет, вот так. Здесь слишком тонко. Здесь слишком толсто. Пальцы сгибаются плохо. Рука проворачивается не так. Никуда не годится. Камнежоры испражняются тщательнее и умнее. Надо переделать.

Похоже, моя руна, которую я создавал именно для шарнира, по по каким-то причинам не оказалась чем-то вроде крутящего момента. Её даже уже гравировали на шестерёнках. С этим были какие-то сложности, и лучше выходило именно работа на сгиб. Из-за этого тот, кто разрабатывал сочленение, вернее, даже механический сустав для запястья Стура, малость задушнил и завозился, а потом вырубился после нанесения руны. В общем, то ли она не подошла по размерам, то ли ещё что. Короче, производственные проблемы.

Было очевидно, что они сделают всё заново и лучше. А я подумал, что не стоит вставать на пути поезда из бешеных дварфов, стремящихся к совершенству. Как, впрочем, и садиться в его вагон я тоже пока не собирался.

Мне было интересно другое.

Я подсел к Браску. Я не раз видел, как он украдкой рисует что-то на том листе, который у него был. И сейчас я хотел предложить ему... Воспользоваться случаем. А что? Имеем право.

И я спросил:

— Уж прости, но я заметил, что ты что-то чертишь у себя на листе. Что же там было? Может быть, сейчас самое время показать?

Браск внимательно посмотрел на меня, а потом полез в сумку на поясе, с которой никогда не расставался, достал оттуда лист и развернул его. Очень скоро нам начали заглядывать через плечо.

Браск прекрасно рисует, первое о чем я подумал. Потом, что это же прекрасный чертёж. Несколько дварфийский, то есть весьма годный чертёж, дающий внятное представление о том, как и что нужно сделать, чтобы построить изображённое. С дварфом для масштаба. И всё же отчасти это был скорее рисунок, как у Леонардо да Винчи.

Все смотрели. Не могу сказать, что в немом восхищении, но несомненно были впечатлены. Устройство было, по меньшей мере, немаленьким, если не сказать огромным. Размером, ну, похоже, с Эйфелеву башню. Ладно, меньше. Но здоровенным.

— Что это? — наконец не выдержал я.

— Дробилка, — ответил мне кто-то из механиков. — Ведь верно? Это же дробилка!

— Впечатляюще, — выдохнул кто-то.

Честно говоря, несмотря на все механизмы, на весь очевидный прогресс, руду здесь зачастую мололи сами. Молотами. Особенно камни помельче, когда находились достаточно упоротые дварфы и достаточно злая необходимость.

В основном, конечно, большую часть работы делали здоровенными каменными молотами, которые поднимались с помощью водяного привода от колеса. Молот поднимался, падал, бил. Поднимался, падал, бил. Было в этом что-то от самих дварфов. При достаточном упорстве такие молоты могли раскрошить всё в пыль.

Но были и проблемы. Надо было везти руду туда, где рядом есть достаточно мощная горная речка. Потом везти обратно то, что получилось. Потом чинить молоты. Потом ругаться с теми, кто чинит молоты, доказывая, что нормально ты в дробилку руду засыпал. В общем, логистика.

Устройство Браска не имело с этим почти ничего общего. За исключением того, что привод тоже был от воды. То есть проблемы-то оставались те же.

В центре чертежа стояла здоровенная каменная башня. Воронка сверху. Внутри, если верить разрезам, находилось что-то вроде вложенных друг в друга зубастых колец, каменных щёк, бронзовых валов и хитрой системы наклонных плит. Руда должна была сыпаться сверху, проваливаться ниже, застревать, крошиться, снова проваливаться, снова крошиться, пока не превращалась в достаточно мелкую массу, чтобы уйти в нижний жёлоб.

Вот только из-за размеров это была уже не просто механика. Это была политика, экономика и даже, возможно, религиозный подвиг. Рунные пластины, которые можно пустить обустройство целой цитадели, Браск предлагал поставить внутрь огромной каменной дробилки. Не говоря уже о том, сколько меди и бронзы на это уйдёт. Возможно, годовая добыча, например, Медного Горна. Ради того, чтобы молоть больше руды. Только где её столько взять?

— Будет ли это работать? — озвучил мои сомнения кто-то сзади.

— Будет, — мрачно сказал Браск.

— А если сначала сделать маленькую? — осторожно предложил я. — Ну, проверочную. С кружку. Или хотя бы с большую бочку. Посмотреть, как она ведёт себя, что там на валу, как порода входит между...

Браск медленно повернулся ко мне.

Вот именно медленно. Как каменная дверь, которую выдавил снаружи кто-то не просто большой, а огромный.

— Маленькую? — переспросил он.

— Для пробы.

— Для пробы, — повторил Браск.

Он ткнул пальцем в чертёж.

— В маленькой нет смысла!

Так мы и узнали, почему Браска попёрли из его цитадели. Он был несомненно талантливым механиком. Но совершенно не терпел полумер. Или просто тяготел к великому.

К моему великому счастью, он попал в нужное окружение: словно добрые и понимающие доктора, старые мастера его успокоили. Потом забрали чертёж, торжественно и даже с ударами в грудь, чтобы поместить его в сокровищницу знаний. Не Братска, чертеж. Уверен, такая тут была. Я поверил. Браск тоже.

Поев ровно столько, чтобы удовлетворить суровых старушек, мастера вернулись к работе. Некоторое время я ходил вокруг чертёжных столов и думал, что я самый умный.

Это было приятно. Даже очень. Редкое, тёплое чувство: вот сейчас я, человек из другого мира, принесу этим широким бородатым ребятам огонь Прометея, лампочку Эдисона и, возможно, даже айфон. Не, нахрен айфон. Я сделаю им огромного человекоподобного робота! Потому что если у нас есть руны, шестерни и дварфы, которые в состоянии сделать механизм размером с башню просто потому, что маленький им неинтересен, то почему бы не собрать огромного бронзового дварфа? Ну, или доспех. Или механического камнежора. Или что-нибудь, что будет идти впереди хирда и превращать врагов в кашу.

Потом я понял, что всё это уже придумали до меня.

Разумеется, придумали. Я же был среди дварфов. Упёртых, занудных, страдающих от нехватки ресурсов и способных до хрипа спорить о форме зубца на шестерне. Если какая-то идея могла прийти в голову мастеру, она уже приходила. Возможно, ещё триста лет назад. Возможно, её уже вычерчивали, обсмеивали, проклинали, забывали, снова находили и опять обсмеивали.

Оказалось, даже для того, чтобы протез Стура работал дольше, чем четверть периода нормальной работы, в него приходилось вкладывать небольшие бруски золота. Забавно, но формой эти цилиндрики были очень похожи на батарейки. Только дороже. Гораздо дороже. Один такой брусок позволял рунам держать усилие примерно около часа, если Стур просто ел, пил, сжимал пальцы и изображал счастье. Если же он попробует этой рукой держать щит или, к примеру, ударить молотом, запас уйдёт быстрее.

— Насколько быстрее? — спросил я.

— Быстрее, — ответил один из мастеров.

И все сочли ответ достаточным.

Вот поэтому над чертёжными столами и шла напряжённая работа. Отвергался один чертёж за другим. Не потому, что они были плохие. Плохие тут даже не успевали стать чертежами. Хороший дварфийский мастер мог посмотреть на первую линию, помолчать и сказать: «нет». И в этом «нет» уже содержались расчёты, опыт, память и заранее снисхождение к ученикам, которые всё равно попробуют.

Кто-то уже пытался создать подъёмник с механической клешнёй. Я увидел на листе две мощные лапы, поворачивающееся основание, рунические узлы возле суставов и место для оператора. Выглядело великолепно. Как вещь, с помощью которой можно поднимать каменные блоки, ставить крепи, раскапывать завалы и, если понадобится, хватать свартскардцев и бросать их об стены.

— Вот! — сказал я, ткнув пальцем. — Это же почти...

— Не выйдет, — сказал мастер рядом.

— Почему?

Он даже не посмотрел на меня. Только ткнул ногтем в места, где были обозначены рунические гнёзда.

— Золота нужно столько, что никто не даст.

— Сколько?

— С дварфа весом, — сказал он.

Другой мастер, стоявший рядом, хмыкнул.

— Весом с тебя.

Он не считал. Не выписывал формул. Не сверялся с таблицей. Просто видел. На глазок. Как хороший плотник видит, что доску поведёт. Как кузнец слышит по звуку, что металл устал. Как повариха понимает, что ты не ел, хотя ты ещё даже не открыл рот.

Я посмотрел на чертёж снова. И внезапно перестал видеть чудесную машину. Теперь я видел дорогое, прожорливое чудовище, которое будет съедать золото так, как голодный камнежор ест мягкий кормовой камень.

— Значит, надо убрать лишние сочленения, — пробормотал я.

— Надо, — согласился мастер.

— Оставить только подъём. Без поворота кисти. Без второго локтя. Сделать клешню грубой. Открыть, закрыть, поднять, опустить.

— Уже думаем.

— Тогда применение ограничено.

— Конечно.

Всё это было неприятно.

Я хотел быть умным. А оказался просто очередным дварфом у стола, который наконец увидел то, до чего все уже и сами догадались. Магия здесь не отменяла инженерию. Она просто добавляла ещё один вид дорогого топлива, ещё один способ передачи усилия и ещё один повод ругаться.

Кто-то по другую сторону стола уже очень задумчиво чертил доспех. Не просто броню, а именно подвижную раму вокруг дварфа. Усиленные ноги. Усиленные руки. Опоры на спине. Гнёзда под золотые «батарейки» возле коленей, плеч и поясного узла. Я подошёл ближе, и мастер даже не стал прятать лист. Наоборот, чуть сдвинул его, чтобы мне было видно.

— Маловато меди выходит. Надо бы толще сделать. Но тогда с суставами... — он задумался.

Это не только дварфийская логика. Да, толстые детали лучше держат нагрузку, меньше коробятся, хуже ломаются, дают место под каналы, стопоры, кожухи, упоры. У дварфов вообще была врождённая вера в толщину. Тут у нас, знаете ли, сопромат пишется кровью. Десятикратный запас прочности скорее норма, а не излишество.

Но он говорил о другом. Он говорил именно применительно к рунам. Объём растёт быстрее поверхности. Намного быстрее. Кубик со стороной два сантиметра не в два раза больше кубика со стороной один сантиметр. Он больше в восемь раз. А если увеличить деталь в четыре раза, то материала понадобится уже в шестьдесят четыре раза больше. Это я знал. Правда, знал не настолько уверенно, чтобы начать читать лекцию дварфам, которые могли на глаз определить вес и предел прочности бронзовой оси по её рисунку. Но большой объём меди давал хороший запас магии рунам.

Здесь вставала проблема ресурсов. Очень простая. Очень грубая. Очень дварфийская.

Когда огромная штука становится выгодной?

И хватит ли магии в меди, чтобы в какой-то момент это перестало быть игрушкой, а стало машиной? Очень вряд ли. Иначе самобеглые вагонетки уже давно бы двигались по желобам сами.

Я быстро понял, что в сложных механизмах ничего не понимаю. Мне оставалось только вернуться к тому, что у меня получилось.

Но главное, я, человек из другого мира, знал, что мне нужно сделать. Я знал, что изменит всё.

Двигатель.

Вот что перевернуло мой мир. Сначала паровой двигатель. Потом другие.

Двигатель — и мир стал тесным и маленьким. Потому что в нём появились паровые суда, способные за две недели доплыть до другого континента. И огромные поезда, которые привозили тысячи тонн руды на гигантские заводы, где как раз пригодились бы дробилки Браска.

И всё остальное — просто мелочь и детали. Если у вас что-то не едет, плохо летает или плохо плавает, просто сделайте двигатель мощнее. Отгоняя от себя мысли о самолетах в форме дварфов, я сел за чертёжную доску. Нарисовал руну, которую назвал про себя «вектор». Подумал. Написал слово «движение».

Ничего не произошло.

Добавил «воля». Ничего. Отправил пластинку на переплавку. В этот раз перед тем, как портить новую, подумал над листком. Добавил в рисунок «энергию», убрал «движение»... В общем, со второй тоже не вышло. Я некоторое время сидел, неспешно попивая пиво. Сделал четвёртый вариант. Пятый.

Я потратил на это три дня. Ладно, возможно больше. Потерял счет времени.

Как бы ни работала магия в этом мире, эта дрянь не желала двигаться сама. Она совершенно чудесным образом меняла физические свойства предметов, ускоряла или замедляла, но сама руна оставалась недвижимее, чем весь этот мир.

Периодически на меня находили грандиозные идеи — вроде того, чтобы сделать из вентиляционной руны реактивный двигатель, — но мастера понимающе кивали и спокойно, дотошно объясняли, что уже пробовали, и ничего не выходит.

Даже чистая медь использовалась редко: всё равно ни водяные, ни ветряные руны не давали нужной тяги. Вместо этого брали количеством: километры медьсодержащего камня или массивная, украшенная золотом подъёмная колонка, которая поднимала жалкую струйку воды на высоту в дварфийский рост. Может, с последними можно было что-то сделать, но броненосцев дварфы не строили, а что-то меньшее многотонные грозди таких штук и не выдержало бы.

В какой-то момент, в приступе бешенства, я всё же сделал ещё одну руну.

Но эта руна никого не привела в неописуемый, но молчаливый восторг.

Когда я проснулся, все немедленно подошли ко мне. Мастера решили, что я создал оружие. Тут же были Грим и остальные.

Я некоторое время разглядывал руну. Безумный квадрат с основой почему-то из воздушной руны, исписанный «векторами» и словами «прочь», «двигайся» и, кажется, слегка закамуфлированными ругательствами.

Оружие — потому что она что-то сделала с пространством. С воздухом. Если сунуть в пространство над ней твёрдый предмет, руна ломалась. Мне молча указали на столбик лопнувших пластин. Если сунуть руку, будет больно. Мне показали распухшие пальцы. Они прямо упорно туда руки совали, ты посмотри.

Продемонстрировали.

Подожгли палочку грибнины и дунули. В дыму чётко очертилась полусфера над руной. Сунули палочку грибнины внутрь полусферы, и руна с резким «чпок» выкрошилась вместе с пластиной, будто была сделана не из металла, а из стекла.

Я долго сидел и пил пиво. А потом, что-то вспомнив, попросил медный бочонок для пива.

Принесли красивую, дорогую вещь.

Я попросил попроще.

Не нашли.

Я попросил выгравировать на нём руну. Взялся мастер. Едва руна была закончена, от неё оттащили отчаянно борющегося со сном мастера и отняли железный нож, который служил предохранителем...

Бочонок смяло внутрь.

Прекрасно.

Пытаясь заставить двигаться хоть что-то, мне удалось создать руну, которая изгоняет из этого мира воздух. Просто создаёт вакуум. Интересно, куда девается воздух? Хотя, может, и не стоит мне этого знать.

— Это руна пустоты, — сказал я.

И попытался объяснить.

Объясняя, я тихонько возвращался за своё рабочее место. Но мне опять не дали.

— Пора уходить, — сказал Грим. — Я нашёл лишь двух попутчиков, но тянуть дальше нельзя. Осталось время только собраться и идти. Помнишь, мы дали обещание.

Я вспомнил с трудом. Пришлось согласиться. Я собрал свои инструменты. В дар нам мастера дали две золотые "батарейки" для "сносно готового" протеза Стура. Больше у них в мастерской не было, а Хранители Складов за золото стояли насмерть. Хорошо хоть в остальном нам не отказывали практически ни в чем.