Автоматон поднял кружку и сделал вид, что пьёт. А потом показал знаками, что пиво так себе. Это вызвало дикий хохот, волнами разошедшийся от стола, где он сидел, по всему Великому Чертогу.

Его называли Меднобородом, и потребовалось время, чтобы дварфы к нему привыкли.

Как это часто бывает, именно из мелких сложностей складываются действительно тяжёлые дела. Это как копать тоннель. Тяжело ворочать кайлом, с силой вонзая её в породу. Каждый удар требует усилия. Каждый новый, все большего. Ещё труднее откалывать довольно твёрдую медносодержащую руду. Это можно превозмочь. Заставить себя. Это не подвиг.

Вот только если делать это день за днём, всё складывается в подвиг, растянутый на недели.

И потом, идя сквозь сотни метров прохода, в полной мере понимая, что это, по сути, овеществлённый, выраженный в стенах труд, ты всё равно не сможешь до конца объяснить, как же трудно было построить это сооружение. Разве что сказать: много труда ушло.

Зато, когда ты так говоришь, обычно это значит, что всё окончено. И окончено успешно.

Вот и сейчас, наблюдая за Меднобородом, я поймал себя на мысли, что с приятным чувством вспоминаю, сколько труда было вложено в этого медного дварфа. И теперь этот труд окончен.

Забавно, но этого чувства не было, когда я только оживил его, вставив в грудь кружку Орма с сердцем каменного голема внутри, заключённую в золотой ковчег с рунами.

Башка голема, уже полностью готовая, смахивающая на голову дварфа с роскошной бородой, сплетённой из медной проволоки, была пустой внутри. Почти пустой. Внутри было несколько рун, явившихся мне в божественном откровении, точного значения которых я не понимал, нанесенных на лист золота.

И эта голова задвигалась, повернулась и посмотрела на меня.

— Если слышишь меня, кивни, — сказал я тогда.

И железная башка, почему-то напоминающая мне персонажа из старых фильмов про роботов-трансформеров, дёрнулась вперёд и назад.

Говорить он не мог, но всё понимал.

А потом мы приделали ему первую руку, и он смог отвечать, показывая знаки из Тихого языка.

Не думаю, что Бурдар предполагал изначально меры предосторожности, но я решил не торопиться собирать автоматона полностью, предварительно не убедившись, что тот не кинется убивать своего создателя.

Правда, я тогда всё же заорал: «Ит из э лайф!»

Не удержался.

Эту непонятную несдержанность и невнятные слова мне простили. Объективно, живой медный человек — это шедевр. Его бы наверняка утащили на священную половину Великого Чертога и там оставили. Если бы очень быстро не выяснилось, что он может работать.

Только родился и уже за работу.

Разумеется, я опускаю кучу проблем.

Он был силён. И поначалу опасен. Без всякого злого умысла крушил обстановку и сбивал дварфов с ног, не чувствуя собственных габаритов. Опасен не из-за намерений, а из-за веса.

Потом оказалось, что он туповат.

Не ухватывал суть.

После нескольких испытаний на кухне и переноске тяжестей мы отправили его к Стурy. И очень быстро всегда спокойный Стур вышел из себя, начав орать на медного дварфа за его тупость и неуклюжесть.

Должно быть, орать на живого дварфа было неприлично. Даже на короткоборода. А у автоматона статуса не было никакого. Усвоенные правила социального поведения дали сбой, и Стур вызверился. Его, отчасти, можно понять. Ему досталась самая тяжёлая и неблагодарная работа. Он вёл тоннель к той самой грибной роще, которую мы заметно уменьшили в размерах. Смысл был не только в том, чтобы сделать выход поближе. Нет. Изучив каверну, мы обнаружили, что грибная роща растёт вдоль озера, на зажатой с двух сторон сравнительно узкой полосе. И выходов с неё немного.

Поэтому было решено провести туда тоннель, забравшись повыше, а затем через шлюзы, устройств которых дварфы придумали множество, сбрасывать в каверну выработанную породу и пустую руду. Так постепенно засыпать сначала один выход, потом другой, потом заложить мелкие.

И получить огромную грибную рощу. В которой счет стволов идёт на тысячи. План лет на пять поколений, не меньше.

Но мы дварфы. Мы живём в камне. И не уступаем ему в упрямстве и неотступности. Так что в успехе никто не сомневался.

Но тоннель почти сразу упёрся в стену особенно твёрдой породы шириной метров в пять.

Опытные шахтёры, увидев признаки этого, в своё время от плана и отказались. Но мы, видимо, на волне победы над Старым Врагом и невероятно успешной добычи грибнины, слишком поверили в себя.

В общем, Стур вместе с шахтерами медленно прогрызал твёрдую породу. Нагревал её рунами жара, поливал водой, спасался от жара за тяжёлыми неудобными масками, вбивал в появившиеся трещины железные костыли, откалывая куски. И повторял всё заново.

Это было хуже, чем каменоломня в бане. Потому что для бани там было слишком много пара, слишком раскалённые камни и слишком много грязной воды.

В общем, Стур сорвался.

И тогда Торв расхохотался, обнял его и сказал:

— Прости Меднобородого. Хоть борода у него и длинная, родился он уже после последнего сбора толстошлемников.

Это успокоило Стура. И, внезапно, сильно добавило всем дварфам доброты по отношению к Меднобородому, как его и стали называть. Требовательные и вспыльчивые по отношению друг к другу, нетерпимые к некомпетентности, дварфы были снисходительны к детям. Даже если дитя выше них на полголовы и целиком сделано из меди.

На самом деле, магия и наука не противоположны друг другу. И даже не идут рядом. Скорее уж, они пересекаются под странным углом, будто две трещины в камне. Я много думал об этом, глядя на Меднобородого.

В моём старом мире не существовало рун, меняющих саму природу вещей. Там нельзя было вырезать знак, от которого пустота начинала втягивать воздух с такой силой, что гнулся металл. Нельзя было заставить камень нагреваться без огня. Нельзя было вложить волю в кусок меди и заставить его шевелиться.

Но зато там умели другое.

Чтобы сделать человекоподобного механического слугу, мой старый мир шёл к этому столетиями. Шестерёнка к шестерёнке. Паровой котёл к станку. Станок к фабрике. Фабрика к вычислительным машинам. Вычислительные машины к чему-то ещё более сложному. Целая гора знаний. Настоящая симфония инженерной мысли.

И всё ради того, чтобы железный человек смог поднять кружку.

А тут это оказалось следующим шагом после магического насоса и руны жара. В этом мире умеют изменять законы реальности. Но, как ни странно, не умеют делать многое другое. Или умеют плохо.

Например, полёт к луне.

Или взрывчатку.

Или что угодно, где требуется не чудесность воздействия, а просто чудовищное количество грубой энергии. Магия великолепна там, где нужно нарушить правило. Но отвратительна там, где нужно грубо продавить мир силой. Руна пустоты могла образовать сферу вакуума вопреки всей физике. но если разделить медью границу между волшебно созданной пустотой и воздухом, физика начинала работать. Давление воздуха на медь было такой силы, что поршень вырывал крепления из стены. Вот только если оставить отверстие, через которое можно вновь заполнить цилиндр воздухом - магия сработает, а физика нет. Будет граница, которая волшебным образом снимает давление. Браск утонул чертежах хитромудрых клапанов и заглушек. Пока он не смог создать устройство, достаточно мощное, чтобы заставить телегу катиться долго и равномерно. Тащить большой груз оказалось неожиданно трудно. Слишком много маны. Слишком нестабильно. Слишком сложно.

А ещё магия плохо переносит масштабирование.

Вот автоматоны.

В Медном Горне нашлось ещё два сердца голема. Трудно сказать, откуда. Во всём Фейтхоле их было три. Возможно, кто-то где-то повесил несколько в качестве светильников. Или их хранит род в личной сокровищнице. Но вряд ли мы говорим даже о десятках. Сколько вообще цитаделей в Фейтхоле? Десяток очень крупных. Полсотни вроде Медного Горна. И ещё двести-триста мелких.

Пусть даже во всём Фейтхоле найдётся двести сердец голема. Очень оптимистично. Но допустим.

Предположим даже, что каким-то чудом я соберу их все.

И что тогда?

Двести медных дварфов?

Да, они смогут говорить. Пусть с трудом, но научатся работе. Смогут носить грузы, крутить вороты, толкать вагонетки. Даже полностью медные, а не бронзовые, как предполагал Бурдар, они всё равно способны работать часами, если не двигать всеми конечностями сразу. Но дети и женщины и так носят грузы. Да, автоматоны помогут. Разгрузят живых дварфов. Это хорошо. Очень хорошо. Но не изменит мир. Даже пятеро автоматонов не заменят Стура.

Руны они не режут. Не хватает чего-то. Души? Воображения? Не знаю.

Хотя, возможно, со временем они смогут стать хорошими мастерами. Пожалуй, именно тут автоматон опаснее всего. Не как воин. Как ремесленник.

Вечный мастер.

Тот, кто не стареет. Не устаёт. Не теряет память. Никогда не будет дрожать руками от старости. Вот это уже действительно страшная сила. И одновременно почти бесполезная для быстрого изменения мира. Потому что магия вечно упирается в редкость. Редкие сердца големов. Редкие рунные мастера. Редкие металлы. Редкие откровения богов. Золота, похоже, хватит на складах еще на десяток автоматонов от силы, но есть еще мотор Браска, да и другие насущные проблемы.

Всё великое здесь штучно.

А мой старый мир был силён совсем другим. Тысяча одинаковых деталей. Миллион одинаковых инструментов. Бесконечные телеги, станки, винты и трубы. Мой старый мир не умел делать разумного медного человека. Но он умел делать тысячу сносных самобеглых телег вместо одной великой руны.

И, возможно, именно поэтому победил бы этот мир. Если бы между мирами случилась война.

Чудо, это конечно, удивительно. Но это чудо. Один раз на миллион. А вот миллион одинаковых вещей, воспроизводимых с достаточной точностью... Это чудо, которое ещё страшнее.

Я сидел, глядя, как Меднобородый показывает знаками, что пиво дрянь, а дварфы хохочут так, будто перед ними не ожившая медь, а молодой короткобород. И думал, что, возможно, Бурдар зря дал мне знания о рунах запускающих мысль и дающих возможность черпать из потока маны. И он не зря опасался всего, что исходит от Безымянного. Возможно, даже сам Восьмой не понимает, что я могу оказаться куда опаснее, чем он думает. Он ведь ждет от меня лишь умение запускать в этот мир новые переменные. Открывать новые руны. Добавлять новые наименования в набор инструментов. Он не планировал что я принесу с другого мира привычку думать о чуде как о ремесле.

— Скьель, ты слышал? — Торв легонько толкнул мою кружку и улыбнулся своей яркой улыбкой. — Не впадай в задумчивость, не затеивай новое чудо. Мы выступаем как только поможем в сборе толстошлемников.

Он говорил о деле, которое предложил Ниск. Ниск рассказал об этом не сразу. Сейчас я понимаю, что его терзали сомнения, стоит ли говорить. Тогда я лишь раздраженно смотрел как он мнет бороду. Иносказательно, конечно. Пил. Молчал. Слушал, как остальные спорят о бронзе, грибнине и новых обменах с Озёрной Цитаделью. Потом всё же поднял взгляд и сказал:

— Я знаю, где взять много олова.

После этих слов стало тихо. Не совсем тихо, конечно. Где-то стучали кружки. Кто-то храпел у стены после пира. Меднобородый в дальнем конце зала как раз пытался осторожно взять двумя пальцами кусок жареного паука и снова его уронил. Но среди сидевших вокруг "стола старейшин" дварфов наступила именно та тишина, когда все уже начали думать об одном и том же.

— Говори, — сказал Мордрин.

Ниск кивнул.

— Почти сто лет назад один из Стожаров попытался основать новую цитадель. Чуть глубже Медного Горна. На оловянной жиле.

— "Попытался" звучит не слишком обнадёживающе, — заметил Браск.

— Потому что Старый Враг её сожрал, — спокойно ответил Ниск.

Он говорил ровно. Без попыток нагнать жути. От этого становилось только хуже. До той цитадели было два дня пути по безопасным тоннелям. Потом ещё день вдоль подземной реки. Уже через плохие места. Ниск знал о ней потому, что Хранители Памяти в Сеидесятивратной, где Ниск учился писать руны, сохранили рассказ о бегстве. Когда Старый Враг прорвался внутрь, хирд цитадели остался держать проходы. Меняли время на кровь. Пока женщины, дети и короткобороды уходили через потайной ход.

— Потайной проход выводит почти к самому Великому Чертогу, — сказал Ниск. — А рядом главный склад.

— Если его не обрушили, — буркнул Грим.

— Не думаю. Цитадель тогда ещё толком не достроили. Они жили внутри небольшой полости. Только начали расширяться. Укрепления были плохими. Зато добычу олова уже начали.

— Это очень похоже на правду, — тихо добавил Мордрин.

Ниск кивнул. А потом сказал, что в записях сохранилось, что перед падением цитадель отправила в Фейтхолл двадцать пудов олова.

Все переглянулись.

Общему делу обычно отдавали десятую часть. Получалось, что за год там добывали олова больше, чем Медный Горн меди. И если цитадель прожила хотя бы пару лет…

— Там может лежать целая гора олова, — хрипло сказал Браск.

— Или медных слитков, — добавил Стур. — Если олово успели обменять.

— Или там сидит Старый Враг и ждёт, пока мы придём, — отрезал Мордрин.

Это слегка охладило разговор. Старый Враг действительно оставлял гарнизоны. Чтобы дварфы не вернулись и не заняли их малыми силами, разрушенные цитадели редко оставались пустыми. Обычно внутри сидело что-нибудь зубастое, многоногое и крайне опасное.

Но тут прошло почти сто лет.

— Старый Враг мог уйти, — сказал Торв.

— Или передохнуть от времени, — добавил Браск.

— Или сожрать друг друга, — поддержал Стур.

— Или их могло стать ещё больше, — сухо ответил Мордрин.

Все помолчали.

Потом Торв спокойно сказал:

— Мы уже убили четырёх Чёрных.

Это был серьёзный довод.

Мордрин раздражённо потёр переносицу.

— Острой нужды в бронзе нет, — сказал он. — Я налаживаю обмены. Мы снова торгуем. Потихоньку.

— И потому переплавили кухонную цепь подъёмника? — немедленно спросил Торв. — А вместо неё поставили тросы?

Мордрин недовольно посмотрел на него.

— Да.

— Значит, нужда всё-таки есть.

Это тоже оказался серьёзный довод. Потому что все понимали: бронзы не хватает всегда.

У дварфов вообще всё строилось вокруг нехватки.

Они выковыривали жизнь из камня по кусочку. Метр за метром отбивали место под грибные рощи. Каждый мох шёл в дело. Каждый червь-камнеточец. Каждый странный камень. Каждый обломок коралла закинутый в мешок во время выхода во тьму за грибниной.

Дварфы привыкли вырывать у Подземья всё, что им нужно. А тут…

Тут где-то в темноте лежала целая мёртвая цитадель, набитая оловом. Такое трудно пережить спокойно. Я видел это по глазам остальных. Даже Мордрин уже начал мысленно считать, сколько получится бронзы. Сколько доспеха и оружия. Сколько механизмов. Сколько лет работы можно сэкономить. Сколько лет жизни получить.

Грим хмыкнул и наконец сказал:

— Значит, идём.

Мордрин медленно выдохнул.

— Да, — признал он. — Похоже, идём.

— Только осторожно, — добавил Ниск.

— Мы дварфы, — ответил Торв. — Мы всегда осторожны.

После небольшой паузы Грим задумчиво проворчал:

— Просто иногда уже после того, как сделали глупость.

Три дня пути, это был максимум, который дварфы могли себе позволить для долгого перехода. Столько каменного хлеба и пива мог унести на себе хорошо одоспешенный дварф. Если с ним шёл попутчик с одноколёсной тележкой, пожалуй, можно было увеличить «дальность действия» до шести дней.

К великому счастью, у нас теперь было полно грибнины, чтобы наделать таких тележек. Правда, не сразу. Грибнину ещё предстояло правильно обработать. Хорошо хоть у нас остался запас колёс, которые раньше использовали волокиты для перевозки древесины.

Вообще, циклы ферментации, пропитки, «сушки» и прочего у дварфов занимали годы. Добиться от грибнины нужной прочности, делая по сути полимер из проклеенных слоёв, можно было быстрее. За пару месяцев.

И это ещё немного.

Я слышал, что цикл производства английского лука, по сути просто палки из тиса, мог занимать до трёх лет. Дерево следовало правильно пропитать, правильно высушить и ещё десятком способов над ним поиздеваться. Дварфы, похоже, технологически заметно превосходили человеческое средневековье.

В общем, преодолеть все сложности сразу мы не смогли.

Поэтому сперва отправили вперёд Стура с пятью шахтёрами и двумя десятками хеймаров. Они обустроили защищённый склад рядом с выходом из относительно безопасных тоннелей. Потом туда начали стаскивать пиво и каменный хлеб, чтобы экономить вес и место во время основного похода.

Теперь оставалось только собрать хирд, пройти налегке до склада, там отдохнуть и уже потом идти в опасные тоннели, взяв с собой запас еды и пива на три дня.

Добраться до разрушенной цитадели.

Занять удобное для обороны место.

Отправить внутрь разведку.

Всё тщательно проверить.

Если удастся быстро найти олово, забрать сколько получится и вернуться обратно к безопасным тоннелям, где уже будет ждать пополненный запасами склад. Потом повторить. При необходимости.

План был по-дварфийски основательный.

Браск с Морадрином рассчитали каждую тележку, её вместимость, проверили пробными рейсами проходимость пути по безопасным тоннелям, предусмотрели поломки, запасные оси, крепления, даже то, сколько кружек пива придётся выпить волокитам в пути, чтобы они не начали жаловаться.

Единственное, что вызвало споры, это количество тех, кто пойдёт в опасные тоннели.

Ниск говорил, что первый поход вообще должен быть разведывательным, а потому имеет смысл послать только Грима с охотниками. Это вызвало некоторое недоумение. Мы уже давно не были просто охотниками. Но и отправлять сразу полторы сотни бород тоже выглядело несколько… напряжённо.

В итоге сошлись на том, что пойдёт хирд, который Грим готовил для отправки в Свартскард. Сорок восемь бород.

— Заодно и походят строем как положено, — проворчал Грим.

Плюс мы. Я тоже. Я бы всё равно не смог остаться, пока Грим, Торв и остальные идут во тьму. К тому же сейчас у меня не было идеи, которая утаскивала бы мои мысли и внимание так, как подземная река уносит круглую лодку Свартскарда. Я лишь пытался лучше понять руны, подсказанные мне Бурдаром, и придумать им новое применение. Получалось плохо. А нет дела хуже того, что идёт тяжело.

Зато мысль о заброшенной цитадели манила меня невероятно.

Я чувствовал предвкушение так сильно, будто долго не пил пива и вдруг увидел, как в Великий Чертог вносят свежий бочонок. Мне почти мерещились тусклые слитки олова, внезапно выхваченные из темноты светом моего фонаря.

Нет.

Определённо, я не мог остаться.