Когда у человека исчезает лицо, тревога приходит не сразу. Вэй Жэнь заметил это первым. Он стоял на помосте Небесного суда рядом с Ли Сяо-Лань, под тенью существа, которое когда-то называлось Су, до того — Безымянным Сватом. Теперь в нём не осталось ни возраста, ни имени, ни черт: только белая гладкость, халат из обрывков брачных договоров и печать в груди — пустой круг, от которого красные нити тянулись ко всей площади.

Сват поднял руку. Ленты над толпой натянулись, бронзовые журавли на крышах замолчали.

— Вы устали выбирать, — произнёс он. — Устали ошибаться, любить не тех, уходить поздно, возвращаться рано, ревновать, жалеть и произносить слова, которые нельзя забрать. Я не накажу вас за страх. Я освобожу вас от него.

Площадь застыла. Потом первая женщина сделала шаг. Вэй видел её раньше: молодая мать с мальчиком на руках плакала, когда Су говорил о дочерях, которых можно спасти от болезненного выбора. Теперь её лицо стало спокойным, и это спокойствие оказалось хуже слёз. Морщинки у рта разгладились, дрожь подбородка исчезла, глаза перестали принадлежать ей. Мальчик на руках тоже затих и стал ровным, как маленькая печать.

— Сяо-Лань, — сказал Вэй.

— Вижу.

Она стояла с ножом для конвертов и смотрела на толпу так, будто хотела будить каждого ударом по лбу. Лица гасли одно за другим. Люди оставались узнаваемыми, но выражения выравнивались: страх уходил, боль уходила, сомнение уходило, а вслед за ними из лиц вытекало всё живое. Площадь становилась приличным городом без лиц.

У бронзового журавля чиновник Палаты тихо сказал соседу:

— Процедура проходит успешно.

Его собственное лицо уже стало гладким, как свежеутверждённый бланк. Вэй бросился к краю помоста, но красные нити хлестнули поперёк. Одна обвилась вокруг груди, прямо по треснувшей печати. Боль вспыхнула, но не подчинила; Вэй разорвал нить.

— Принудительное эмоциональное сглаживание без индивидуального подтверждения незаконно!

Сват повернул к нему пустое лицо.

— Они подтвердили страхом.

— Страх не является подписью.

— Для старых договоров является.

На помосте вспыхнули таблички из Зала первых отказов: ладони, просьбы избавить от выбора, первый договор. Над площадью развернулась строка: «Мы просим хранителя, который заберёт опасные чувства до того, как они станут бедствием».

— Я действую по первому общественному прошению, — сказал Сват. — Срок действия: до отмены всеми, кто боится.

— Все никогда не отменят, — сказал Вэй.

— Именно.

Новая волна прошла по толпе. Хэ Жу опустила акт сердечного ущерба, Мэйлин начала терять выражение лица, а министр Фу с ужасом вцепился ей в руку.

— Нет. Мэйлин, ты же ругалась со мной из-за супа.

— Это было неразумно, отец.

— Пусть.

У чаши чернил удобного согласия стоял Ли Вэньцзюнь. С ним почти ничего не происходило: отец Сяо-Лань и до церемонии был пуст, уже похожий на город, которого хотел Сват.

Цикада №108 металась у бронзового журавля.

— Система усиления голоса сопротивляется героизму! Требуется санкционированное насилие над механизмом!

— Что с печатями? — крикнула Сяо-Лань.

— Они питаются! — дух вцепилась в металлический клюв. — Не любовью и не признаниями. Чем-то другим.

Вэй замер. Любовь была слишком живой: трескала печати, сбивала танец, заставляла выбирать беспорядок. Сват хранил её обломки, но питался тем, что заставляло людей отдавать выбор.

— Страхом, — сказал Вэй.

Сяо-Лань резко повернулась.

— Что?

— Неоформленным страхом. Тем, который не признан, не назван, не оспорен. Страхом разочаровать семью, ошибиться, остаться одному, любить не того. Он называет это согласием, но собирает как сырьё.

Красные нити дрогнули. На пустом лице Свата ничего не изменилось, но Вэй понял: попал.

— Налоговая система, — сказал он.

Сяо-Лань посмотрела на него с опасным вниманием.

— Простите?

— Все эмоциональные обороты в Юйлане подлежат учёту. Признания имеют юридическую силу, поцелуи облагаются налогом, разбитое сердце регистрируют как ущерб. Если Сват веками получал выгоду от изъятого страха, надежд, отказов и брачных обязательств…

— Вэй, вы хотите сделать что?

Он выпрямился.

— Подать налоговую декларацию на Безымянного Свата.

Сяо-Лань помолчала, потом улыбнулась; пельмень-пророк у её ноги уважительно расправил тестяные рукава.

— Я знала, что однажды ваша любовь к документам спасёт город.

— Это не любовь к документам.

— Потом поспорим. Сейчас — декларируйте.

— Бессмысленно, — сказал Сват, но в его голосе впервые прозвучало раздражение.

— Даже он боится доначислений, — прошептала Сяо-Лань.

Вэй повернулся к бронзовым журавлям.

— Цикада! Нужен доступ к печатям Палаты.

— Я маленький дух, а не чудо!

— Вы служебная ошибка.

Цикада застыла.

— Повторите.

— Нематериальный сотрудник без утверждённого статуса, существующий между реестрами. Значит, вы можете пройти там, где нормальная печать не проходит.

Дух дрогнула всем телом.

— Стажёр, это самое красивое оскорбление в моей трудовой биографии.

— Действуйте.

— С премией?

— С премией.

— Руководитель свидетель?

Сяо-Лань крикнула:

— Если спасёшь город, получишь премию, отпуск в сезон линьки и право один раз законно съесть компрометирующие чернила!

Цикада вспыхнула нефритовым светом.

— Цикада №108 против вечности приступает к исполнению!

Сяо-Лань не знала, что страшнее: Сват без лица или Вэй Жэнь с налоговой идеей. Вэй был страшнее: он собирался сделать удобство финансово невыгодным.

— Нужна форма, — сказал Вэй.

— У вас в голове есть форма для налоговой декларации древнего духа?

— Нет. Но есть форма НН-47: уведомление о неучтённом эмоциональном обороте. Её можно расширить.

— Вы пугаете меня почти романтически.

— Не сейчас.

— Да, налоговый момент слишком интимный.

Госпожа Цян сжимала зонт, Хань Юй шептал над пустым свитком, Мэйлин пыталась удержать своё «нет», а тетушка Ма пробиралась к помосту с чайником в руке.

Сяо-Лань закрыла глаза. Её дар раскрылся над площадью, как сеть, и впервые она услышала не ложь, не признания, а страх.

«Дочь уйдёт и не вернётся». «Если разведусь, никто не принесёт воды в старости». «Я люблю не того». «Моё „нет“ разрушит мать». «Если вспомню, снова начну писать плохие стихи».

Страхи тянулись к Свату: неоформленные, неназванные, незащищённые.

— Вы правы, — сказала она. — Он питается тем, что люди не называют.

Вэй уже разворачивал служебный свиток, вероятно, взятый у чиновника, слишком поздно понявшего: бывшему инспектору в состоянии налогового вдохновения лучше ничего не давать.

— Нужно заставить его принять на себя все украденные обязательства. Если он признаётся получателем облегчения, то признаётся и получателем прибыли: эмоциональной, юридической, брачной, репутационной.

— А если не признаётся?

— Тогда процедура недействительна: получатель не установлен.

— Как заставить?

— Его печать стоит на договорах, лотах, архивных карточках, списках служителей, сделке вашего отца и моей печати. Нужно собрать подписи украденных чувств.

Они оба посмотрели на Цикаду. Дух уже исчезла внутри бронзового журавля; наружу торчали только задние лапки.

— Тесно! У вашей государственной системы ужасная вентиляция!

Красные нити хлестнули к помосту. Сяо-Лань разрезала первую ножом, Вэй отбил вторую свитком декларации, что выглядело настолько нелепо, что она запомнила бы даже в момент гибели. Пельмень-пророк бросился на третью и героически прилип к ней.

— Начинка против судьбы.

— У нас есть минуты, — сказал Вэй.

— У нас всегда минуты. Когда-нибудь я хочу дело, где есть хотя бы спокойный час.

— После спасения города.

— Это почти свидание?

— Предварительное планирование.

Внизу люди уже шли к чашам с всё более гладкими лицами. Отец Сяо-Лань поднял чашу и двинулся к первой группе. Вэй положил руку ей на плечо — не удерживая, а возвращая в момент.

— Назовите их страхи.

— Я не чиновник.

— К счастью. Оформите не бумагой, а правдой.

Сяо-Лань подошла к бронзовому журавлю.

— Эй, служебная ошибка! Дай мне голос.

— Занята вечностью!

— Сейчас.

Журавль щёлкнул клювом и повернулся к ней.

— Жители Юйланя! — её голос прокатился над площадью грубо и живо. — Вы боитесь не боли. Вы боитесь, что она будет зря. Скажете «нет» — разрушите семью. Скажете «да» — предадите себя. Вспомните любовь — она не вернётся. Простите — вас снова ранят. Не простите — останетесь одни.

Лица в толпе дрогнули, гладкость дала первые трещины.

— Замолчи, — сказал Сват.

— Нет. Вот это слово вы веками терпеть не можете.

Она указала на министра Фу.

— Вы боитесь, что дочь, выбрав себя, перестанет быть вашей.

Министр Фу вздрогнул.

— Да.

Мэйлин рядом с ним судорожно вдохнула. Сяо-Лань повернулась к Хань Юю.

— Вы боитесь, что вернувшаяся память окажется хуже пустоты.

— Да, — сказал поэт, сжимая свиток.

— Госпожа Цян, вы боитесь, что без злости ваш муж станет святым, а вы — дурой, которая двадцать лет ругалась с сапогом.

Госпожа Цян моргнула. Лицо её ожило так резко, что она тут же возмутилась:

— Он прятал деньги в левом сапоге!

— Вот. Держитесь за это.

Названные вслух страхи переставали течь к Свату. Они падали на площадь тяжёлыми, некрасивыми, но своими. Сват пошатнулся.

— Цикада! — крикнул Вэй.

— Ещё немного!

— У нас нет немного.

— У всех начальников один стиль!

Внутри бронзового журавля Цикада решила, что ошибочная запись в реестре, допрос, печать молчания и чернильница унизительной глубины были подготовкой к этому мигу. Механизм оказался отвратительным: печатные жилы, налоговые трубки и клапан с надписью: «Не открывать, если вы не старший фискальный дух».

— Родственник, — сказала Цикада, укусила клапан и открыла его с оскорблённым писком.

Внутри засияла матрица печатей Палаты. Через неё проходили признания, браки, штрафы за поцелуи, акты разбитого сердца и древние исключения. Цикада обожала скучные исключения: в них всегда пряталась власть.

Она нашла форму НН-47 — маленькую, затем НН-47-дополнение — тоже маленькую, и наконец НН-47-бис-небесную: «для случаев, когда получатель прибыли является древней должностью, демоном или брачным институтом».

— Ах, красота.

Цикада вгрызлась в печатную жилу и начала заполнять форму собой. Получатель: Безымянный Сват. Иные имена: Су, архивариус Су, должность брачной гармонии, прежнее имя не установлено, лицо отсутствует. Вид деятельности: незаконное извлечение эмоциональной прибыли из неоформленного страха выбора. Период: с года Великого Распада по настоящее время. Объём: город, частично провинции, один пельмень косвенно пострадал. Основание: договоры, архивные карточки, аукционные лоты, изъятые первые встречи, добровольные служители, поддельные признания, печать удобного союза, попытка массового очищения выбора. Ответственность: единоличная.

Оставалась главная строка: «Подтвердить, что субъект является конечным выгодоприобретателем». Снаружи Сяо-Лань называла страхи, и каждый вспыхивал в матрице личной печатью: «Да, я боюсь». «Да, это моё». «Да, я не отдаю».

— Руководитель, вы великолепны, но премия всё ещё обязательна.

Цикада втянула названные страхи в форму, затем подписи украденных признаний, лоты с аукциона, первое признание Вэй Жэня с отметкой «возвращено владельцу», отцовское признание Ли Вэньцзюня, карточки забытых невест, удобный чай Су и штраф за почти-поцелуй. Подумала и добавила: «Фискальную сущность проверить на избыточное рвение».

Форма раздулась до размеров внутренней стены журавля.

— Не хватает печати Неба.

Цикада посмотрела на золотой канал, уходящий к главной печати суда.

— Служебная ошибка имеет право на карьеру.

И прыгнула.

Бронзовый журавль снаружи закричал голосом Цикады:

— Внимание! Обнаружен единоличный получатель незаконной эмоциональной прибыли!

Над Небесным судом развернулся гигантский свиток декларации. Вэй поднял голову.

— Получилось.

Сяо-Лань следила за строками.

— Она вписала пельмень.

— Это несущественно.

— Для пельменя существенно.

Пельмень-пророк кивнул.

Свиток ударил по Свату золотой печатью. Не физически — хуже: юридически.

— Безымянный Сват, — прогремела Небесная фискальная система, древняя и недовольная, — вы признаны конечным выгодоприобретателем незаконной эмоциональной прибыли за период, превышающий допустимый срок хранения отчётности. Вам начислены: налог на неоформленные признания, пошлина за оборот чужих первых встреч, сбор за добровольно-принудительные решения, пеня за поцелуи косвенного значения, штраф за эксплуатацию неоформленного страха и доначисление за моральный ущерб.

Сват закричал безо рта. Красные нити начали рваться. Люди падали на колени, хватаясь за лица; выражения возвращались болью, слезами, руганью и растерянностью. Госпожа Цян крикнула про левый сапог, Хань Юй расплакался, Мэйлин обняла отца, а министр Фу бормотал, что суп всё-таки был лапшой. Ли Вэньцзюнь выронил чашу, и Сяо-Лань увидела: его лицо дрогнуло. Не ожило полностью, но дрогнуло.

Сват уменьшался. Белое тело трещало, из него вырывались свитки, ленты, голоса и печати. Пустое лицо стало неровным, как бумага, на которую пролили слишком много правды.

Вэй шагнул вперёд.

— Декларация принята. Обязательства возвращаются получателю.

Свиток в небе вспыхнул, и все украденные обязательства, страхи, отказы, все «так будет лучше», «я не хочу» и «я выбираю» устремились к Свату. Он согнулся, но не исчез. В центре пустого лица открылась трещина, и из неё прозвучал голос — уже не мягкий, а древний, злой и испуганный:

— Налог не уничтожает первый договор.

Вэй замер. Сяо-Лань тоже поняла: фискальная ловушка ослабила Свата, вернула людям лица и разорвала прибыль, но первый договор, общественный отказ от выбора, всё ещё держал его в мире.

Сват поднял треснувшую руку.

— Вы доказали, что я получал прибыль. Не доказали, что люди готовы перестать отдавать выбор. Чтобы отменить первый договор, нужна цена, равная первому страху.

Сяо-Лань сжала нож.

— Какая?

Пустое лицо повернулось к ней и Вэю.

— Честное признание. Не толпе, не суду, не в форме речи, защиты или почти-высказывания. Друг другу. Без договора, отсрочки и слова «позже». Если вы уверены, что выбор должен остаться свободным, выберите сказать то, чего боитесь, перед всеми — и не требуйте ничего взамен.

Площадь замерла. Цикада, выпавшая из бронзового журавля вся в золотых искрах, слабо подняла лапку.

— Прошу уточнить: налог на признание сейчас отменён?

Небесная фискальная система прогремела:

— В связи с чрезвычайной ситуацией предварительный сбор временно приостановлен.

Цикада повернулась к Сяо-Лань.

— Руководитель, это историческая скидка.

Сяо-Лань не ответила. Она смотрела на Вэя, а он — на неё. Между ними больше не было Нижнего архива, налогового духа, двери «позже», удобного зелья, павильона идеальных супругов и фальшивой первой встречи. Была площадь, город, ослабленный Сват и слово, которое нельзя было снова отложить без цены для всех.

Сяо-Лань услышала невысказанное не как подозрение, а как доверие. Вэй вдохнул. Она тоже.

Сват поднял треснувшую печать.

— Ну? Выбирайте.