Тетушка Ма посмотрела на печать у Вэя на груди и сказала:

— Неприятная работа.

Сяо-Лань сжимала нож для конвертов так крепко, что побелели пальцы.

— Насколько неприятная?

— Если бы это был чай, я бы не стала выливать его в канаву. Канава не виновата.

Вэй сидел в задней комнате фестивальной чайной тетушки Ма. Чуть ниже ключицы горела печать Свата: круг, пустое лицо и три тонких штриха; первый уже наливался красным. Три дня — и Вэй Жэнь станет удобным. Даже без служебной печати, с разорванным воротом и чужим знаком на коже он держался прямо, и Сяо-Лань боялась, что станет страшнее, если он всё-таки согнётся.

Ма провела над печатью серебряной шпилькой. Та звякнула о край пустой чашки.

— Печать удобного союза. Не полная брачная, предварительная. Она не заставляет, а предлагает разумное: сначала человек выбирает то, что проще объяснить, потом объяснимое кажется нравственно правильнее, а к третьему дню желание, гнев и привязанность выглядят нарушением внутреннего порядка.

— Как чай Су, — сказала Сяо-Лань.

— Из той же семьи мерзостей, только печать переписывает выбор постепенно.

Вэй молчал. Настоящий Вэй уже потребовал бы протокол и двенадцать уточнений, а сейчас смотрел на знак так, будто составлял с ним переговорную таблицу.

— Симптомы?

— Вежливость сверх обычной, тяга к спокойным компромиссам и внезапная готовность обсуждать приданое таблицами.

Вэй нахмурился.

— Табличное сравнение приданого действительно снижает конфликтность семейных переговоров.

Сяо-Лань резко повернулась к нему. Он замер и медленно закрыл глаза.

— Это был симптом?

— С кисточкой и печатью.

— Я не составлял бюджет, — сказал Вэй.

— Но хотели, — сказала Сяо-Лань.

Он не ответил, и от этого стало совсем плохо.

Ма достала коробочку с чёрной пастой, пахнущей имбирём и угрозой.

— Снять сразу нельзя. Печать не на коже, а в месте выбора. Если резать грубо, можно вырезать не Свата, а то, чем человек ему сопротивляется.

— Тогда как?

— Держать его настоящим: раздражать, спорить, напоминать, где он сам, а где «разумнее». Не давать стать милым.

— С последним у нас обычно проблем нет.

— Я присутствую, — сказал Вэй.

— Вот и хорошо. Присутствуйте неприятнее.

Он хотел ответить, но печать вспыхнула, и Вэй произнёс слишком ровно:

— Возможно, сейчас важнее сосредоточиться на лечении, чем на взаимных уколах.

В комнате стало тихо. Сяо-Лань подошла почти вплотную.

— Вэй Жэнь, если вы ещё раз назовёте мои уколы неважными, я запишу вас в очередь на тёщу усиленного типа.

Его взгляд дрогнул.

— Это непропорциональная мера.

— Возвращается, — шепнул Цикада.

Ма усмехнулась.

— Вот. Держите его за сопротивление. Оно занудное и крепкое. Такое иногда переживает даже брак.

— Мы не в браке, — сказали Вэй и Сяо-Лань одновременно.

Печать на груди Вэя мигнула. Ма намазала чёрную пасту вокруг знака. Печать зашипела, Вэй побледнел, но не издал ни звука. Сяо-Лань хотелось, чтобы он хотя бы обвинил пасту в отсутствии регистрации.

— Больно?

— Терпимо.

— Плохой ответ.

Он посмотрел на неё.

— Очень больно. Паста пахнет незаконным рынком и моральным поражением.

— Почти живой, — сказал Цикада.

Ма закрыла коробочку.

— До завтра это замедлит печать, но не остановит. Сегодня он ещё спорит, завтра начнёт уступать, послезавтра будет говорить такие разумные вещи, что вам захочется ударить его чайником.

— Мне уже часто хочется.

— Берегите это чувство. Оно может спасти ему жизнь.

Вэй осторожно запахнул халат и перечислил оставшиеся угрозы. Ма велела включить в список улик его самого.

Сяо-Лань заметила, как его рука легла на грудь поверх печати: не к боли, а к чужому документу, который уже начали заполнять от его имени.

— Я не дам.

— Чего?

Стать удобным, исчезнуть в вежливости, согласиться на союз, который он не выбрал, отдать Свату ту раздражающую, живую часть себя, которая поправляет запятые и краснеет от тоста.

— Вам обсуждать приданое таблицами.

Вэй смотрел на неё так, будто понял всё, что она не сказала.

— Тогда придётся вам чаще меня раздражать.

— Наконец-то достойная лечебная программа.

Ма поставила перед ними по чашке чая «Фестиваль уже достал».

— Пейте. Печать Свата предпочитает мягкую ложь. Если станет плохо, говорите друг другу что-нибудь честное и неудобное.

— Например?

Ма улыбнулась.

— То, что вы оба старательно не говорите уже несколько глав своей жизни.

Вэй чуть не поперхнулся. Сяо-Лань решила, что это хороший признак.

В комнате над чайной Вэй начал составлять завещание чувств. Снаружи звенели фонари, смеялись пары, город продавал судьбу, пока Вэй пытался сохранить хотя бы свою.

Сяо-Лань ушла вниз за новой порцией пасты и сведениями от Ма; Цикада увязался за ней. Вэй остался один, и это было опасно: рядом с Сяо-Лань печать злилась, её голос и даже молчание царапали знак. Без неё начинался вежливый пересмотр: принять ограничения, не подвергать её опасности, отступить, если чувство ведёт к боли.

Вэй схватил кисть так резко, что чернила капнули на стол.

— Нет.

Знак нагрелся. Если через день или два Вэй начнёт выбирать то, что разумнее, ему нужна запись от себя нынешнего — не протокол, а свидетельство. Он написал: «Я, Вэй Жэнь, пишу себе, пока ещё способен спорить». Сяо-Лань сказала бы, что он даже душу заверяет у нотариуса, но формулировка держала главное.

Вэй записал, что не доверяет Безымянному Свату, даже если его доводы кажутся разумными, и не доверяет Су: его мягкость убирала сопротивление из комнаты. На третьем пункте кисть остановилась.

«Я доверяю Ли Сяо-Лань».

Фраза была короткой и опасной. Она не нуждалась в приложении и стояла на бумаге так, будто пришла без разрешения и заняла место.

Печать вспыхнула болью. Вэй сжал зубы и продолжил: «Это доверие не является следствием временной помолвки, красной ленты, пельменя-пророка, аукционного лота или чужой конструкции первой встречи. Оно возникло из её поступков. Она бесит меня. Это важно».

Ему стало легче. Он написал, что Сяо-Лань вмешивается в процедуры, когда процедуры уже начали лгать; насмехается, когда боится; слышит чужое невысказанное и слишком редко слушает своё. Последняя фраза вышла почти без сопротивления: «Она спасла меня от идеальности». Спасла — от удобного чая, правильной версии самой себя и веры, что форма всегда лучше живой трещины.

«Если я начну говорить, что разумнее отступить от неё ради её же блага, не верить мне. Это будет печать. Если скажу, что она достойна более спокойного человека, не верить мне. Это будет страх голосом печати».

Чернила дрогнули.

«Если я скажу, что не хочу видеть её рядом…»

Рука зависла. Печать грелась, мысли становились гладкими: не стоит писать дальше, она и так слишком много несёт. Мягкость этой мысли напугала сильнее боли. Вэй вдавил кисть в бумагу и дописал: «Если я скажу, что не хочу видеть её рядом, пусть она выберет сама, но знает: сейчас я хотел бы, чтобы она осталась».

Чернила вспыхнули. Печать ударила болью так резко, что Вэй уронил кисть. Лист сложился пополам, уголки вытянулись, строки стали прожилками крыльев. На столе стоял бумажный журавль: белый, неровный, с пятном чернил на крыле. Очень неофициальный.

— Вернуться, — приказал Вэй.

Журавль посмотрел на него чернильной точкой. Вэй не рисовал глаз, но птица явно не уважала процедуру. Она взмахнула крыльями и вылетела в окно.

Красная лента на запястье натянулась к лестнице: письмо летело к Сяо-Лань. Вэй вскочил, добежал до двери и остановился: спуститься достаточно быстро можно было только с видом человека, который гонится за собственным чувством в форме птицы. К сожалению, это соответствовало фактам.

— Ненавижу магию, — сказал он.

Печать почти вежливо отозвалась теплом, и Вэй впервые испугался, что через три дня перестанет ненавидеть даже это.

Сяо-Лань поймала бумажного журавля у фонарей. Вернее, он сам врезался ей в грудь, когда она возвращалась с пастой, имбирём и распоряжением Ма «не давать мальчику становиться разумным без свидетеля». Цикада немедленно заподозрил письмо с романтическими осложнениями и завещание в пользу его чернильницы.

Сяо-Лань сняла птицу с плеча. Почерк оставался безупречным даже в складках.

— Вэй.

Сяо-Лань развернула журавля. Бумага сопротивлялась меньше, чем ожидалось, словно сама хотела быть прочитанной, но стеснялась автора. Первые строки были официальными, и она почти улыбнулась.

— Конечно. Даже сердце с должности не уходит без шапки.

Потом улыбка исчезла. «Я доверяю Ли Сяо-Лань». Фонари вокруг расплылись. Она не просила этого. Не хотела. Хотела, но не просила.

«Она бесит меня. Это важно».

Сяо-Лань закрыла рот ладонью. Цикада заглянул через край бумаги, но её слишком тихое «молчи» заставило духа послушно замолчать.

Она читала про процедуры, которые начали лгать, про насмешку, когда она боится, про чужое невысказанное, которое слышит лучше своего, и про то, что спасла его от идеальности. Последняя фраза вцепилась крепче всего: она выбрала настоящего Вэя вместо идеального, а он под печатью Свата написал то же самое другими словами.

Сяо-Лань дошла до конца. «Если я скажу, что не хочу видеть её рядом, пусть она выберет сама, но знает: сейчас я хотел бы, чтобы она осталась».

Фестиваль шумел вокруг: кто-то торговался за будущие извинения, бумажный карп предсказывал паре у лотка два полезных развода. Жизнь продолжалась с неприличным равнодушием к бумаге, способной изменить Сяо-Лань сильнее любой печати.

Она сложила письмо осторожно.

— Руководитель, — тихо сказал Цикада. — Это ведь почти признание?

— Это завещание.

— Завещания иногда честнее признаний.

Вэй появился через минуту. Видимо, всё-таки побежал: левый рукав сбился, правый был поправлен слишком яростно.

— Верните письмо. Оно отправилось самовольно.

— Как многие хорошие вещи.

— Это частная запись, составленная под давлением печати.

— Значит, недействительна?

Он замолчал. Сяо-Лань подняла письмо.

— Скажите, что недействительна.

Вэй смотрел на бумагу, но не на неё.

— Нет.

Цикада тихо всхлипнул.

— Зарождающаяся глупость перешла в стадию опасного документооборота.

— Я не хотел возлагать на вас обязательство, — сказал Вэй.

— Вы и не возложили.

— Фраза о том, что я хотел бы…

— Я умею читать.

— Тогда вы понимаете…

— Вэй.

Он замолчал. Улица фонарей сияла красным и золотым, ленты молчали, письмо лежало между ними, и всё несказанное стало видно, как чернила на мокрой бумаге.

— Я останусь, — сказала она.

Лицо Вэя изменилось совсем немного, но Сяо-Лань уже знала: фраза попала туда, куда он никому не позволял целиться.

— Потому что выбираете?

— Невыносимый человек.

— Это важно.

— Да. Потому что выбираю.

Вэй сделал вдох.

— Тогда я должен сказать…

— Осторожно, — предупредил Цикада. — Территория предварительного признания. Возможен налог.

— Цикада, если ты сейчас испортишь момент, я зарегистрирую тебя как семейную помеху.

Вэй смотрел на неё. В его глазах были раздражение, смущение, боль от печати и что-то ещё — не названное и не оплаченное.

— Я не знаю, что будет через три дня.

— Я тоже.

— Я могу начать выбирать разумное.

— Тогда я буду неразумной за двоих.

— Это опасно.

— Вы повторяетесь.

— Я хотел сказать другое.

— Скажите.

Он открыл рот, но между ними с хлопком возник маленький голубоватый дух в шапке налогового ведомства.

— Остановка процедуры! Зафиксировано эмоциональное сближение с высокой вероятностью признания без оплаты предварительного сбора. Основание: письмо, стояние у фонарей, фраза «я останусь», плотность молчания и взгляд свыше допустимого.

Сяо-Лань медленно закрыла глаза. Цикада рухнул ей на плечо от восторга, а дух предложил тариф: половина честного вздоха, признание в намерении не убегать или три медяка за трусость.

— Три медяка, — сказала Сяо-Лань.

— Госпожа Ли, мы не трусим.

— А платить честным вздохом налоговой нечисти вы хотите?

Вэй потянулся к кошелю, но Сяо-Лань перехватила его руку.

— Не смейте. Если оплатите наш почти-разговор медяками, я брошу вас в лавку тёщ.

Дух оживился.

— Желаете оформить угрозу как совместное намерение?

— Нет! — сказали оба.

— Синхронный отказ. Дополнительный признак.

Вэй посмотрел на Сяо-Лань.

— Мы продолжим позже.

Это было почти обещание.

— Да, — сказала она.

Проверяющий дух вздохнул и выдал розовый листок: «Предварительное признание не состоялось по причине вмешательства уполномоченной сущности. Срок действия: до первого удобного молчания». Сяо-Лань спрятала талон в рукав, назвав его уликой против системы.

— Система действовала в рамках фестивального режима, — сказал Вэй.

Она посмотрела на него.

— Печать?

Он поморщился.

— Немного.

Сяо-Лань взяла его за руку — не романтично, почти грубо. Пальцы легли на запястье, где бился пульс; красная лента вспыхнула, но не звякнула.

— Вэй Жэнь, вы только что защищали сборщика предварительных признаний.

Он закрыл глаза.

— Непростительно.

— Живой?

— Раздражён.

— Хорошо.

Проверяющий дух предложил скидку при объединении с налогом за почти-поцелуй, но нож для конвертов появился в руке Сяо-Лань раньше, чем он договорил. Дух исчез с хлопком, а Цикада немедленно скрылся в печати.

Фестиваль был шумен и жаден до чужих чувств, но между ними осталось маленькое пространство, где лежали письмо, недосказанное и три дня до удобного союза. Печать была спрятана под халатом Вэя, однако первый штрих уже стал красным. Он может исчезнуть очень вежливо — однажды решить, что ей будет лучше без него, бюро — без риска, дело — без чувства. Это будет хуже смерти: останется человек с его лицом, голосом и правильными рукавами.

Сяо-Лань сжала письмо в рукаве.

— Я спасу вас.

Вэй устало улыбнулся краем губ.

— Это не должно быть любой ценой.

Она не ответила. Если ценой станут её страх, гордость, старая боль, незаконное бюро или будущее, которое она ещё не готова назвать, она заплатит. Не Свату — ему она не отдаст ничего. Но за Вэй Жэня, настоящего и раздражающе невозможного, она пойдёт туда, где выбор продают как товар, и перевернёт прилавок вместе с продавцом.

Фонари над ними качнулись. Розовый талон в её рукаве тихо нагрелся: следующий удобный момент не исчез. Он просто ждёт.