Дальнейшему путешествию императрицы вполне благоприятствовала прекрасная весенняя погода. Новые прелестные виды, открывавшиеся с обеих берегов Днепра, живописные, то покрытые зеленью, то голые перспективы безбрежной дали, чудный, мягкий, ласкающий воздух, все это умиротворяющим образом действовало на душу Екатерины и на ее блестящую свиту. Ничего подобного она не ожидала, покидая Петербург в мрачные, бессолнечные дни суровой северной зимы.

Как в окружающей природе, так и в царственном поезде жизнь била ключом. Часто флотилия императрицы оглашалась музыкой придворных оркестров, и берега Днепра отражали от своих скал звуки модных, чувствительных пасторалей. На галере царицы то и дело давались спектакли, то комические, то слащаво романтические, сообразно господствовавшему вкусу времени. Послы иностранных держав, сопровождавшие «Семирамиду Севера», наперерыв соперничали в любезности, в остроумии, хотя неугомонный Левушка всех их, даже принца де Линя, превосходил своей неистощимой находчивостью, и только Храповицкий продолжал усердно «потеть» над бумагами.

Наконец 30 апреля под торжественный трезвон церковных колоколов и пушечные выстрелы флотилия Екатерины пристала в Кременчуге к берегу, осененному священными хоругвями и залитому волнующимся морем человеческих голов.

Три дня потом происходили торжества, на славу устроенные Потемкиным и приводившие в неописанное изумление народ.

– Та й розгулявся ж Грицько Нечоса, от разгулявся! – слышались толки на базаре.

– Чого им не гулять!.. А от послухай старого кобзаря, що вин спивае, – говорили другие.

А кобзарь, сидя на пристани, жалобно тянул под свою бандуру:

В это время через базар проходили кормчие с царской флотилии. Они вели на берег новых лоцманов, хорошо знакомых с днепровскими порогами и долженствовавших провести через эти пороги царские галеры. За ними, несколько в стороне, шла молоденькая девушка и украдкой утирала слезы.

– Бидна Катря як убивается, – заметила одна из торговок.

– Чого се вона, титочко? – спросила торговку девочка в возрасте «пидлиточка».

«Пидлиточками» в Малороссии называют девочек-подростков, которые приравниваются в этом случае к птичкам, едва оперившимся и не умеющим еще летать, а способным только немножко «подлетывать»: таких птенчиков тоже называют «пидлиточками».

– Та и ж жениха, Панаса Пиддубного, у «москали» берут, – отвечала «перекупка». – На царьску службу берут.

– До самой царици? – допытывалась девочка.

– Та до царици ж, на галеры.

В этот момент через базар проходил придворный «шпын», обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин. Левушка любил толкаться меж народом не без цели: он прислушивался к толкам среди горожан и поселян, приглядывался к их жизни, разузнавал базарные цены, чтоб потом, при случае, ввернуть в частной беседе с государыней словцо или мимолетное замечание, которые не без пользы для государства выслушивались Екатериной. Так он иногда самым невинным образом, шуткой или забавным анекдотом разоблачал иногда злоупотребления властей, ложные донесения, незаконные поборы, вымогательства и тому подобное.

Проходя теперь базаром, он заметил плачущую девушку. Типичная южная красота поразила царедворца, знавшего толк в красоте.

– О чем ты плачешь, милая? – ласково спросил Нарышкин, подходя к плачущей.

Девушка пуще заплакала, закрывая личико рукавом белой вышитой сорочки.

– Не обидел ли кто тебя, милая, или горе тебе какое приключилось? – продолжал спрашивать Лев Александрович, проникаясь жалостью к юному прекрасному существу.

Но девушка и тут ничего не отвечала, продолжая плакать.

– Та воно, дурне, сорожыться, ясновельможный, – сказал, подходя к Нарышкину, благообразный старик. – А плаче воно затым, що ии парубка берут за другими дотепыми лоцманами вожем через Днипровии пороги. А воно, бачьте, се дивча заручене за одного хорошего плавуна.

– Так она невеста, говоришь, старичок? – спросил Нарышкин.

– Та невиста ж, ваша ясновельможность, – отвечал старик.

– Ну, так в таком случае я ей помогу, – сказал Нарышкин, – я сам буду просить за нее государыню…

Из-за белого рукава глянули поразительно прекрасные глаза…

«Какая красота!» – даже смутился в душе Нарышкин.

– Ее величество – милостивая матерь своим подданным, – продолжал смущенный Левушка. – Пойдем, милая, со мной к государыне, – обратился он к девушке.

– Та воно, дурне, не пиде, – покачал головою старик.

– Отчего не пойдет?

– Бо, дурне, боиться.

– Да чего же?

– Бо воно, як мале кошеня, або горобчик, зараз сховаеться.

– Так пойдем вместе с нею, старичок: с тобою она пойдет.

– Може и пойде, не знаю.

Старик подошел к девушке и тронул ее за рукав:

– Катре, а Катре, хто я тоби?

– Дидусь, – послышался из-за рукава милый голосок.

– А хто тоби, маленьку, у колысци колыхав?

– Дидусь.

– А хто тоби, як була пидлиточком, косу заплитав?

– Дидусь.

– А хто тебе, дурне, с Панасом звив до пари?

– Дидусь.

– Так дидусь поведе тебе, дурну, и до царици.

Только после этих вопросов и ответов «дидусь» удалось старику уговорить свою внучку идти ко дворцу вместе с ним и Нарышкиным… Уж очень жаль было «Панаса…»

За ними последовала издали толпа любопытных, потому что по базару разнеслось:

– Татаренкивну Катрю повели до самой царици вызволять Пиддубенка з москалив…

У входа во дворец Нарышкин, шепнув что-то часовым, велел старику и его внучке подождать, а сам пошел в покои императрицы.

– Матушка-государыня! – сказал он как-то загадочно, с лукавой миной. – Я поймал днепровскую русалку.

– Что ж ты, в водяного разве превратился из моих обер-шталмейстеров? – улыбнулась императрица, ожидая новой выходки своего любимца-шутника. – Русалок ловишь?

– Нет, матушка, я поймал ее на суше, – отвечал Нарышкин.

– А зачем она тебе понадобилась, старый ферлякур? Мало у меня фрейлин! Так еще русалки понадобились… Признавайся лучше, что выдумал? Дурного ты еще никогда ничего не выдумывал.

Нарышкин упал на колени.

– О! Великая! Мудрейшая из рожденных женщиною! – восторженно воскликнул Нарышкин. – Лучшего всемилостивейшего рескрипта никто из твоих подданных не удостоился получить, великая, великая государыня! Начертай сии всемилостивейшие слова на пергаменте собственноручно, и я сей драгоценнейший рескрипт велю положить себе в гроб заместо церковного отпуста, и с сим свидетельством твоей монаршей милости предстану я пред престолом Творца Вселенной.

Императрица, видимо, была тронута.

– Встань, мой друг, – ласково сказала она, – тебе еще рано умирать… Притом ты мне нужен…

– О! Если я нужен тебе, великая, то я хочу прожить мафусаиловы веки, чтобы служить тебе, хотя мне уже скоро перевалит за пяток второго полувека жизни.

– А сколько тебе, в самом деле, лет? – спросила Екатерина. – Я что-то забыла.

– Пятьдесят пятый простучал своей косой косарь Сатурн, пятьдесят пятый, матушка-государыня.

– Ну, какие же это еще годы! Я почти пятью годами старше тебя, а еще думаю пожить на службе своему народу, – раздумчиво проговорила императрица.

– О государыня! Облагодетельствованный тобою народ твой вымолит тебе у Всевышнего еще сто лет! – как бы с молитвою промолвил ловкий царедворец.

– Однако, друг мой, мы уклонились от дела… Что же твоя русалка? – деловито заговорила императрица.

На лице Нарышкина мгновенно появилось лукавое, но добродушно-лукавое выражение, выражение «шпыня».

– Знаешь, матушка, что про тебя распустил твой Захар? – нарочно принизив голос, спросил он, оглядываясь на дверь, откуда мог бы появиться камердинер государыни.

– А что такое? – улыбнулась Екатерина.

– Сплетни, матушка.

– Не думаю… Разве только хорошие: Захар предан мне.

– А я вот подслушал другое.

– А что?

– Ее, говорит, государыню, хлебом не корми, только дай случай доброе дело сделать.

– Ну, это сплетни не позорные: я вижу только, что и Захар любит меня, как и ты, и оттого преувеличивает мою доброту.

– Так вот, матушка, – продолжал хитрец, – я и припас для тебя вместо хлеба днепровскую русалочку, да такую…

Императрица перебила его.

– Да говори же, в чем дело? – сказала она. – Ты ужасный хитрец! Всегда так сумеешь обставить свою просьбу, что поневоле и заинтересуюсь ею.

– Этого-то, матушка, я и добиваюсь, – начал Нарышкин. – Прохожу я сегодня по базару и вижу, что ведут к Днепру, на твои галеры, новых лоцманов, хорошо изучивших ходы через днепровские пороги и «заборы». Смотрю, а в сторонке за ними русалочка, косы чуть не до пят, личико – херувима, глаза – серафима, идет это Божье создание и горько плачет. «О чем?» – спрашиваю. Не говорит, только пуще плачет. В это время подходит к нам почтенный старичок. Так и так, пане, говорит, это ко мне: у этой девочки, говорит, жениха отнимают. «Кто?» Оказывается, что его на твои галеры, матушка, берут. Оказалось, что это внучка того старичка. Жаль мне стало девочки, так жаль, что я и сказать не умею.

– И ты пришел просить за нее? – спросила императрица.

– Она сама пришла с дедом, матушка.

– А жених ее где?

– Угнали на галеры, государыня.

– Так я хочу видеть и его: стоят ли они друг друга.

– Хоть я и уверен, матушка, что он и мизинца ее не стоит: ей бы быть невестою сказочного царевича, но так как она полюбила его, то, значит, Богу так угодно.

– Хорошо, Лев Александрович, – сказала императрица.

Повеление императрицы тотчас же было исполнено.

Нарышкин при помощи старого казака деда внушил Кат-ре, что она должна смело предстать пред императрицею и не должна закрывать лица рукавом.

– Ведь ты в церкви перед образом не закрываешься, – пояснил Нарышкин понятным, осязательным примером. – Перед Небесною ты стоишь в церкви с открытым лицом, а государыня – царица земная, и перед нею нельзя закрывать лица.

Явился и ее жених, которому тоже внушено было, как держать себя. Но так как при аудиенции должно было находиться лицо, знакомое с малорусским языком, то переводчиком, на всякий случай, явился граф Безбородко, кровный украинец.

Около императрицы находился кроме Безбородко Дмитриев-Мамонов, когда Нарышкин ввел в покои государыни жениха и невесту. Первый, к удивлению всех, вошел свободно, с открытым лицом, смело, красиво. Это был смуглый, мускулистый великан, точно вылитый из бронзы. Висячие черные усы и закинутый на левое ухо смоляной чуб ярко оттеняли его мужественное загорелое лицо. Перед ним невеста казалась прелестным ребенком… Личико ее, смугленькое и нежное, рдело от волнения, а из-под длинных и густых ресниц точно сыпались лучи света, что придавало красавице как будто лукавое выражение, тогда как все внутри ее трепетало от волнения.

– Quelle jolie mine, n'est ce pas? – невольно шепнула Екатерина Мамонову.

– Qui, votre majeste… C'est une charmante petite matine, – тихо отвечал последний.

– Et ce brigand? – указала Екатерина глазами на же-ниха.

– Ma foil Il est ravissant, ce coupetete, – шепнул Мамонов.

Красавец казак, казалось, понял, о чем они говорили, и вытянулся еще картиннее.

Императрица с улыбкой обратилась к его невесте.

– Подойди, дитя, ко мне, не бойся, – ласково сказала она.

Та – ни с места, только послала сноп лучей из-под роскошных ресниц.

– Подойди, тебя зовет государыня, – шепнул неподвижной девушке Нарышкин и, тронув ее за плечо, выдвинул вперед.

– Как тебя зовут, милая? – спросила императрица.

– Катрею, – чуть слышно прошептала юная красавица, которой заранее внушено было, чтобы она непременно отвечала на вопросы государыни.

– Катрею? – казалось, недоумевала императрица.

– Екатерина, ваше величество, – подсказал Безбородко, – Катря.

– Катря… Это так хорошо, красиво звучит, – сказала государыня. – Я очень рада, что ты моя тезка, меня тоже зовут Екатериной… Катрей, – лукаво глянула она на Дмитриева-Мамонова.

– Катрею, только Великою, – подсказал Нарышкин.

– Sed non jmnes conveniunt, – улыбнулась императрица, вскинув на него глазами.

– Omnes, о regina imperatrix! – горячо воскликнул Нарышкин. – Orbis terrarum convenient!

Екатерина слегка пожала плечами и снова обратилась к девушке.

– Так ты любишь своего молодца жениха? – с улыбкой спросила она.

Моментально широкий белый, шитый красною и голубой заполочью, рукав закрыл зардевшееся личико красавицы. Все невольно улыбнулись.

– Любишь, милая Катря? – повторился вопрос.

Другой рукав пришел на подмогу первому. Придворные уже не улыбались, а весело рассмеялись.

– Украинская девушка этого никогда не скажет, ваше величество, – пояснил Безбородко.

– Конечно, любит, – решил Нарышкин, – если б не любила, то не закрывалась бы.

Екатерина улыбнулась, видя, с каким усердием Храповицкий вытирал выступивший на его тучном лице обильный пот.

– А есть у тебя, милая Катря, отец и мать? – снова обратилась императрица к девушке.

Та отняла рукава от лица.

– Только тато та дидусь, и маты померли, – чуть слышно проговорила Катря.

– Бедная сиротка! – участливо проговорила императрица.

Потом взор ее остановился на красавце казаке.

– А как тебя завут, молодец? – спросила она.

– Панасом, ваше императорське величество! – бойко отчеканил украинец. – Опанасом.

– Афанасий, – подсказал Безбородко.

– Афанасий – Панас, – повторила императрица. – Так ты жених милой Катри?

– Жених, ваше императорське величество.

– Зарученый?

– Ни ще, ваше императорське величество: вона мени ще не подавала рушники, але я сплю с нею вже другий год, – отрезал молодец.

«Сплю…» Императрица обвела всех изумленными глазами. Нарышкин лукаво улыбался: «Вот те и глаза серафима». А Храповицкий совсем закрыл лицо фуляром, не то утирая пот, не то задыхаясь от смеха.

– Спишь!.. Как! Где? – недоумевала императрица.

– У комори або у клуни, ваше императорське величество! – смело утверждал наивный богатырь.

Государыня с еще большим изумлением взглянула на графа Безбородко.

– Не удивляйтесь, ваше величество, – с улыбкой поклонился тот. – Это – народный обычай, освященный веками. Здесь, в Малороссии, молодежь, парни и девушки, сходятся на игрищах, на так называемой «улице» или на «вечерницах», посиделки великорусские. Там они знакомятся и сближаются и завязывают невинные любовные романы. Это называется у них «жениханьем», будущий жених девушки и родители «женихающихся» знают обыкновенно, с кем «женихается» их сын или какой парубок «женихается» с их дочерью. «Жениханье» приводит к тому, что «парубок», понравившийся девушке, начинает ходить «спать» с нею, и опять-таки с ведома родителей.

– Mais c'est une corruption des moeurs! – изумилась императрица.

– О нет, ваше величество! – горячо заступился за обычаи своей родины хохол Безбородко. – Это все то же, что «в свете» называется «принимать» в своем доме.

– Dans la comora ou kline! – засмеялась государыня.

– Все равно, – не сдавался хохол граф, – что «принимать в своем доме приличного молодого человека», где имеется девушка на возрасте. Приемы эти и посещения, а равно бальные сближения за танцами те же «вечерныцы» или «улицы»: посещения эти ведут к тому, что молодому человеку, если он приличная партия, позволят наконец сделать предложение родителям девушки до или после объяснения с нею в любви…

– Vais dormir! Dormir dans какая-то komora on klune! Cest quelque chose affreuse! – все более и более изумлялась императрица.

– Нет, ваше величество, до венца, до свадьбы, ни-ни! Это невозможно, – отстаивал свое Безбородко. – Полная девственность! Зато взаимно и основательно узнают характер друг друга. Оттого в Малороссии нет несчастных браков, нет измены, и все оттого, что спят вместе, как брат и сестра.

– Но темперамент… молодость… потемнение рассудка при такой близости полов…

– Все это смиряется пред святостью обычая…

– И темперамент? Молодая кровь…

– И темперамент, ваше величество.

– Так это удивительный народ, феномен… или в нем течет холодная кровь…

– Mais regardez, votre majeste… et elle du sang froid?

Безбородко указал на Катрю, которая, пользуясь разговором «панив з царицею», украдкою пожирала глазами своего Панаса, и тот… холодная кровь у этого!..

– Это непостижимо, – качала головой императрица.

– Но это так, ваше величество, – не отступал Безбородко. – Я сам был молод и…

– Et dans la komora? Dans la klune? – засмеялась Екатерина на почтенную фигуру своего сановника, графа из хохлов.

– Oui, votre majeste, dans la komora, – засмеялся и тот.

После этого императрица еще с большим удивлением стала смотреть на этих молодых представителей Украины.

«Удивительный народ, – думалось ей, – такое юное и, бесспорно, невинное существо, такое стыдливое, почти ребенок и спит безбоязненно с этим богатырем-красавцем… А он?.. Не понимаю я их… А спроси ее, любит ли, рукавом закрывается. Тут стыдится, а там, в коморе, нет!..»

– Так ты горюешь, милая, что у тебя жениха берут? – снова обратилась государыня к девушке. – Тебе жаль его?

Слезы в три ручья потекли по вдруг побледневшему прелестному личику, и оно с каким-то детским отчаянием припало к дрожащим ладоням.

Екатерине жаль стало смотреть на юное, прекрасное существо, которое так горько убивалось. От душившего девушку плача звенели «дукачи» и мониста на ее высоко поднимавшейся молодой груди.

– Не плачь, дитя, я не отниму у тебя жениха, – сказала, наконец, императрица. – Напротив! Ты сказала, что у тебя нет матери, так я буду твоей матерью…

Девушка с рыданием припала головой к полу.

– О великая! – восторженно, но как бы про себя воскликнул Нарышкин. – Она единым словом покоряет сердца народов.

В глазах красавца лоцмана блеснула гордая радость. Он сделал было шаг вперед, но остановился, не зная, как вести себя: гордость вольного казака остановила его порыв… Он только нервно мял свою смушковую шапку с высоким красным верхом.

– Ты хорошо знаешь пороги? – спросила его императрица.

– Знаю, ваше императорське величество! – был смелый ответ.

– Это, государыня, первый лоцман по всему низовью Днепра: это общий о нем отзыв, – пояснил Безбородко.

– Так подними же свою невесту и подойдите ко мне, – сказала государыня красавцу казаку.

– Встань, Катрусю, – шепнул он.

Девушка приподнялась. Императрица приблизилась к ним и соединила их руки.

– Оставайтесь же вы женихом и невестою, – торжественно сказала она. – А тебя я все-таки возьму с собою, храбрый казак: ты проведешь меня только через пороги… А после я отпущу тебя к твоей невесте. Но знай, что на обратном пути я буду на твоей свадьбе, благословлю вас, и буду посаженой матерью твоей невесты… Слышишь, милая Катря?

– О великая, великая! – умиленно шептал Левушка.

А Храповицкий восторженно утирал потные лоб и щеки.