Глава 35. Побег Наваррского

Февраль 1576 года принес в Париж небывалые метели. Снег валил трое суток подряд, укутывая серое чудовище Лувра в пышный, обманчиво чистый белый саван. Но под этим слоем девственного снега по-прежнему дымилась и бурлила грязь тайных заговоров. В воздухе пахло грозой — той страшной, неминуемой развязкой, которую мы с моим мужем, Генрихом Наваррским, приближали каждый день.

Наш «союз во спасение», скрепленный в утро Варфоломеевской резни, подошел к своей критической точке. Из Лувра уже сбежал мой младший брат Франсуа Алансонский, примкнувший к армии мятежников. Генрих III рвал и метал. Каждую минуту мой муж рисковал оказаться в Бастилии или получить отравительный поцелуй от матушкиного парфюмера Рене. Беарнский медведь слишком долго притворялся послушным домашним псом; петля на его шее затягивалась всё туже.

— Пора, Марго, — тихо произнес Генрих, войдя в мою спальню поздним вечером третьего февраля.

Двери были заперты, Жилонна караулила в коридоре. Наваррский сбросил на пол тяжелый парадный плащ. На нем был простой, неброский охотничий колет из толстой кожи, а от сапог несло конским навозом и дегтем. Его хитрые, живые глаза горели сухим, лихорадочным блеском.

— Мои люди ждут у ворот Сен-Марсель. Лошади оседланы. Завтра утром король устраивает большую охоту в лесах Санлиса. Это мой единственный шанс. Если я не уеду завтра, послезавтра меня найдут в постели с перерезанным горлом, а матушка объявит, что я скончался от избытка меланхолии.

Я сидела у туалетного столика, лениво расчесывая свои густые темные волосы. Мое лицо, как всегда, было ледяной, непроницаемой маской.

— Вы рискуете моей головой, Генрих, — ровным, бесстрастным тоном ответила я, глядя на его отражение в венецианском зеркале. — Как только вы сбежите, Генрих III и матушка обрушат весь свой гнев на меня. Я останусь сдесь заложницей. Меня запрут в четырех стенах или...

— Вы сильная, Марго. Вы Валуа, они не посмеют убить принцессу крови открыто, — Наваррский подошел сзади и резко, с силой опустил свои шершавые, мозолистые ладони на мои обнаженные плечи. Его прикосновение обожгло кожу. От него исходил мощный, дикий жар — жар зверя, почуявшего свободу. — Мы заключили сделку на полу моей разгромленной спальни. Я держу свое слово. Помогите мне уйти, отвлеките внимание короля, и я клянусь: как только я закреплюсь на юге, я вырву вас из этой змеиной ямы. Вы будете моей королевой, настоящей, а не этой напудренной куклой для балов.

Я посмотрела на его пальцы, сжимавшие мои плечи. В этом человеке не было ни капли утонченности Ла Моля, ни бретерского блеска Бюсси. Но в нем была неистребимая, первобытная воля к жизни. Он был хищником, который умел выживать там, где другие гнили в могилах. И в этот миг я поняла, что помогу ему. Не из нежности, а потому, что его побег был моим единственным билетом на свободу в будущем.

— Слушайте меня внимательно, сир, — я повернулась к нему, сбросив его руки. Мой взгляд был острым, как лезвие стилета. — Завтра на охоте за вами будут следить миньоны короля — Келюс и Сент-Люк. Вы должны казаться абсолютно расслабленным. Пейте вино, женитесь на фрейлинах, делайте вид, что вас интересуют только собаки и зайцы. Когда охота углубится в чащу у прудов, Сент-Люк отвлечется на королевскую свору. В этот момент вы должны уходить. Не по главной дороге — там засада. Скачите через овраги к аббатству, мои люди подкупят там привратника, ворота будут открыты.

Генрих внимательно слушал, впитывая каждое слово. Желваки ходили на его скулах.

— А вы? Что будете делать вы, когда начнется переполох? — спросил он, вглядываясь в мои глаза.

— Я сделаю то, что умею лучше всего, — цинично улыбнулась я, и мои карминовые губы приоткрылись, обнажив белые зубы. — Я пойду к королеве-матери. Я буду плакать, биться в истерике, кричать, что вы предали мою любовь и бросили меня в позоре. Я разыграю перед ней такой спектакль, что она сама начнет меня утешать. Это даст вам лишних три часа форы, пока гвардейцы будут обыскивать Париж в поисках ваших следов.

Генрих вдруг коротко, хрипло рассмеялся. В его глазах вспыхнуло то самое темное, порочное восхищение, которое он испытывал ко мне каждый раз, когда я демонстрировала свою змеиную породу.

— Вы дьяволица, Марго. Истинная дочь своей матери, — он резко наклонился и впился в мои губы быстрым, жестким, соленым от пота поцелуем. В этом прикосновении не было эротики любви, это было яростное скрепление боевого братства. — До встречи на юге, моя королева.

Он отстранился, накинул плащ и бесшумно, как тень, выскользнул из моих покоев через потайную дверь.

Утро четвертого февраля встретило нас колючим, ледяным ветром. Королевский выезд в Санлис был пышным: лаяли гончие, трубили рога, миньоны в надушенных мехах гарцевали на холеных лошадях. Я провожала мужа со ступеней Лувра, на глазах у всего двора нежно поправив воротник его охотничьего колета и поцеловав в щеку. Король Генрих III удовлетворенно улыбался, глядя на эту сцену и думая, что полностью контролирует своего беарнского пленника. Какая глупость.

Весь день я провела в своих покоях, меряя комнату шагами. Время тянулось, как густая смола. В ушах всё время стоял стук копыт и лай собак. Наверное, так чувствует себя заговорщик, ожидающий взрыва мины, которую он сам заложил под фундамент дворца.

В районе четырех часов дня Лувр содрогнулся.

В коридорах поднялся невообразимый шум: топот сотен сапог, звон оружия, истеричные крики гвардейцев. Дверь моей спальни с треском распахнулась, и внутрь ворвался Генрих III. Его лицо, обычно густо напудренное, было багровым от ярости, глаза выкатились из орбит, а изо рта брызгала слюна. За его спиной стояли швейцарцы с обнаженными шпагами.

— Где он?! — завизжал король, хватая меня за плечи и безжалостно комкая шелк моего утреннего платья. — Где твой смердящий муж, Марго?! Он сбежал! Он обманул моих людей в лесу и ускакал в сторону Луары! Ты знала об этом?! Ты помогла ему?!

Я не моргнула и глазом. Ледяная маска, которую я ковала годами, сработала безупречно. Я мгновенно упала на колени прямо к его ногам, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, надрывно, со слезами, которые я заставила себя выжать из самых глубин своего актерского мастерства.

— Сир! Что вы говорите?! — кричала я, хватая брата за подол камзола. — Он бросил меня?! Этот неблагодарный гасконский пес оставил меня сдесь на позор?! Я ничего не знала, клянусь вам всеми святыми! Он говорил, что едет на обычную охоту! Он предал мою верность!

Из тени коридора медленно вышла королева-мать. Екатерина Медичи пристально смотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, медленно перебирая костяные четки. В ее взгляде боролись подозрение и холодный политический расчет. Она видела мои слезы, видела мою разорванную на груди сорочку, которую я нарочно потянула в порыве «отчаяния».

— Оставь ее, Генрих, — тихо, но веско произнесла матушка, останавливая готового ударить меня короля. — Она Валуа. Наваррский не стал бы доверять женщине нашей крови свой самый главный секрет. Он просто использовал ее как ширму. Изгнанник ушел, но его заложница осталась у нас. Заприте ее. Отныне Маргарита Наваррская не покинет Лувр без моего личного дозволения.

Король брезгливо оттолкнул меня носком сапога и вышел, выкрикивая приказы о погоне. Гвардейцы выстроились у моих дверей, закрывая сундуки и отрезая меня от внешнего мира.

Я поднялась с колен, вытерла слезы краем простыни и подошла к зеркалу. Лицо мое было спокойным. Глаза горели сухим, торжествующим огнем. Генрих Наваррский был на свободе. Медведь сорвался с цепи и теперь собирал армию на юге. А я... я осталась заложницей в Лувре, запертой в золотой клетке, где каждый шорох за дверью мог принести смерть. Но я знала: игра только началась, и теперь у меня был свой собственный король на доске, готовый перевернуть всю Францию, чтобы вернуть свою королеву.