глава 30.Польское наследство

Мой брат Генрих ненавидел Польшу всей душой. Он бежал из своего заснеженного сарматского королевства под покровом ночи, роняя бриллианты и проклиная «дикие» обычаи усатой шляхты. Однако была одна вещь — всего одна! — которая привела нашего изнеженного монарха в такой неописуемый, детский восторг, что он забрал эту идею с собой в Париж.

Чтобы понять масштаб этого потрясения, нужно вспомнить, чем пах великий и блестящий Лувр.

Под густыми слоями мускуса, амбры и розовой воды, под ароматами жареной дичи и воска наш дворец столетиями источал удушливый, едкий смрад. Блистательные кавалеры и прекрасные дамы, не стесняясь, справляли нужду на черных лестницах, за тяжелыми гобеленами, а порой и прямо в пустующих каминах Большой залы. Утром слуги выносили сотни ночных горшков, выплескивая их содержимое в сточные канавы или прямо на головы зазевавшихся парижан.

Но в Вавельском замке в Кракове Генрих узрел чудо инженерной мысли. Поляки, которых он считал варварами, выстроили самую передовую канализационную систему того времени. Из специально спроектированных каменных желобов и шахт все нечистоты замка смывались водой и уходили далеко за пределы крепостной стены. Дворец благоухал свежестью!

Едва усевшись на французский трон, Генрих Третий, обожавший чистоту и менявший кружевные рубашки по три раза на дню, издал указ, повергший старых придворных в шок. Он распорядился немедленно прорубить стены Лувра и других королевских резиденций, чтобы построить такие же хитроумные сооружения.

Дворец огласился стуком кирок. Застучали молотки, полетела каменная крошка. Вскоре Лувр обзавелся первыми настоящими туалетами. Нечистоты теперь цивилизованно отводились по трубам прямо в Сену.

Разумеется, Париж, вечно недовольный своими правителями, не мог оставить такое новшество без язвительных насмешек. В тавернах, на рынках и в салонах только и говорили, что о королевских уборных. Горожане, набирая воду, острили, что теперь по Сене мимо острова Сите величественно плывет само дерьмо королей.

Я стояла у окна своей библиотеки, наблюдая, как по реке скользят баржи, когда за моей спиной раздался знакомый, чуть ленивый голос.

— Согласитесь, мадам, в этом есть нечто глубоко символичное, — произнес Шико, бесшумно войдя в комнату. Он подошел к окну и встал рядом со мной, скрестив руки на груди.

— Вы о чем, месье д’Анжлер? — я не повернула головы, позволив себе лишь легкую улыбку, предназначенную только для моего тайного друга.

— О нашем гениальном государе и его новых трубах, — Шико философски вздохнул, глядя на мутные воды Сены. — Парижские остряки возмущаются, что река теперь несет нечистоты Валуа. А по-моему, Генрих совершил величайший политический прорыв со времен Карла Великого!

Я вопросительно приподняла бровь, ожидая очередной гасконской дерзости. Шико не разочаровал.

— Подумать только, мадам, — он театрально приложил руку к груди. — Веками монархи делились с народом только налогами, виселицами да пикой в живот на полях сражений. Пропасть между властью и чернью была непреодолима! И вот теперь, благодаря передовому польскому опыту, наш король наконец-то открыто делится со своими подданными своим богатым внутренним миром. Какое трогательное единение монарха с нацией! Вся Франция теперь может причаститься к королевскому естеству, просто зачерпнув кружку воды.

Я не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот ладонью. В этом был весь Шико — даже из дворцовой канализации он мог вытащить блистательную, убийственную метафору.

— Вы неисправимы, Шико, — отсмеявшись, сказала я. — Но будьте осторожны. Если матушка Екатерина услышит ваши философские размышления о королевском естестве, она прикажет бросить вас в эту самую передовую систему Лувра головой вниз.

— О, не беспокойтесь, моя королева, — усмехнулся шут, поправляя перевязь своей шпаги. — Чтобы выжить при дворе вашей матушки, я уже давно научился плавать в дерьме, не замочив при этом кружевного воротника.

И он, подмигнув мне, отправился в Большую залу — развлекать короля, который подарил Лувру чистый воздух, но так и не смог очистить его от яда предательств.