глава 28. Кружева и клинки

Когда во дворце затихает дневной государственный гул, Лувр погружается в иную, душную и пугающую реальность. Это время маскарадов. Время, когда мой брат, король Франции Генрих III, окончательно сбрасывает с себя маску сурового монарха и надевает ту, в которой чувствует себя по-настоящему свободным.

Я стояла на галерее Большой залы, скрытая тенью колонны, и смотрела вниз, на кружащуюся в танце толпу. Мои пальцы бездумно теребили нить жемчуга. Внизу разворачивался спектакль, от которого даже у видавших виды итальянских послов стыдливо опускались глаза.

Двери распахнулись, и герольды возвестили о прибытии короля. Но в залу вошел не государь. Вошла государыня.

Генрих появился в ослепительном женском платье из персикового шелка. Его талия была затянута в корсет так туго, что, казалось, вот-вот треснут ребра — туже, чем у любой из моих фрейлин. На его груди, выбеленной густым слоем пудры, покоились тяжелые нити бриллиантов и жемчуга, а в ушах покачивались массивные золотые серьги. Его лицо было искусно накрашено: щеки горели ярким кармином румян, брови были выщипаны и подведены сурьмой, а тонкие губы чувственно изогнуты. Он скользил по паркету с нарочитой, манерной женской грацией, обмахиваясь веером и бросая из-под полуопущенных ресниц томные взгляды.

Это было смешно, гротескно и в то же время до одури страшно. Самый могущественный человек Франции, главнокомандующий, чьего приказа было достаточно, чтобы утопить страну в крови, играл в переодетую нимфу.

— Вы только посмотрите на нашего августейшего брата, — прошептал возникший рядом со мной Франсуа д’Алансон. Его голос дрожал от смеси презрения и зависти. — Король-гермафродит. Он тратит на свои прически больше времени, чем на чтение государственных депеш.

Я промолчала, не сводя глаз с Генриха.

Матушка всегда учила нас скрывать свои истинные желания. Но Генрих, взойдя на трон, решил, что абсолютная власть дает ему право на абсолютную откровенность. Его любовь к мужчинам, которую он в юности еще пытался маскировать увлечениями придворными дамами, теперь вырвалась наружу с бесстыдством рыночной девки.

Его окружала свита «миньонов» — Келюс, Можирон, д’Эпернон, Сент-Люк. Стая породистых, невероятно красивых и бесконечно жестоких юношей. Они носили огромные гофрированные воротники, из-за которых их головы казались отделенными от туловища, и благоухали фиалкой сильнее, чем шлюхи с улицы Сен-Дени. Но пусть их напудренные лица не обманывают вас — под этими бархатными колетами скрывались безжалостные убийцы, лучшие бретеры Парижа.

Я смотрела, как Генрих подошел к Келюсу. Король Франции — помазанник Божий, женатый на скромной Луизе Лотарингской, — на глазах у всего двора нежно провел рукой по завитым кудрям своего фаворита. В его взгляде, устремленном на этого юношу, было столько голодной, неприкрытой, животной страсти, что мне на мгновение стало душно. Он любил их. Он сходил по ним с ума. Позже, когда кто-то из них погибнет на дуэли, Генрих будет рыдать над их телами, как безумная вдова, собственноручно срезать их светлые локоны и целовать мертвые губы.

Какая жестокая, извращенная ирония судьбы.

Я, женщина, рожденная с мягким сердцем, была вынуждена вытравить из себя всю слабость, надеть ледяную броню и научиться мыслить, как жестокий, расчетливый мужчина, чтобы просто выжить. А он, мужчина, рожденный с властью над миром, отчаянно пытался убежать от своей природы, прячась в женские платья, корсеты и духи. Мы оба были узниками своих тел и своей судьбы.

Генрих обернулся и, словно почувствовав мой взгляд, посмотрел на галерею. Его глаза, обведенные черной краской, встретились с моими. В них не было смущения. В них был вызов. «Да, я таков, — говорил этот взгляд. — Я король, и я буду носить кружева, пока мои враги гниют в темницах».

Я отвернулась и пошла прочь по темным коридорам Лувра. Династия Валуа гнила заживо. Наш род заканчивался не грохотом пушек и не великими свершениями. Он заканчивался запахом мускуса, шелестом женских юбок на мужских бедрах и звоном серег в ушах последнего, обезумевшего от собственной безнаказанности короля. И в этом маскараде смерти мне оставалось лишь быть безмолвной зрительницей, дожидающейся, когда опустится финальный занавес.