Глава 14. Утро мертвецов

Утро наступило неохотно. Солнце взошло над Парижем, как воспаленный, налитый густой кровью глаз. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа наконец умолк, сорвав свою медную глотку, но тишина не принесла облегчения. На смену колокольному гулу пришел другой, не менее страшный звук — монотонное, деловитое жужжание тысяч жирных мясных мух, слетевшихся со всех окрестностей на невиданный пир.

Я сидела в кресле, прислушиваясь к хриплому дыханию Гастона де Лерана, спавшего под воздействием макового отвара, который Жилонна чудом отыскала в моей аптечке. Мое тело онемело. Всю ночь я слушала крики убиваемых, звон оружия и предсмертные хрипы, доносившиеся из-за запертых дверей. Но сейчас, когда рассветный свет окрасил стены спальни в пепельно-серый цвет, я поняла, что сидеть сдесь больше нельзя.

Я должна была узнать, жив ли мой муж.

Не из любви. Господь свидетель, любви к этому неотесанному беарнцу во мне не было ни на грош. Но он был моей единственной защитой от полного поглощения матерью. Если Генрих Наваррский мертв, я снова становлюсь вдовой, никчемной пешкой, которую Екатерина Медичи в очередной раз продаст кому-нибудь за политические выгоды. Моя сделка с дьяволом должна была иметь смысл.

Я приказала Жилонне принести мне самое простое, темное платье из плотной шерсти. Ни каких корсетов, ни каких фижм и кружев. Я не собиралась красоваться перед мертвецами. Обув мягкие кожаные туфли, я велела камеристке запереть дверь за мной изнутри и ни кому не открывать, пока я не вернусь.

Отодвинув тяжелый сундук, я шагнула за порог.

Воздух в коридорах Лувра был спертым, тяжелым. Он пах медью, пороховой гарью, пробитыми кишками и экскрементами — смерть всегда сопровождается потерей контроля над телом. Я сделала несколько шагов и едва не упала. Пол, великолепный натертый воском паркет, которым так гордился мой брат, был скользким.

Я опустила взгляд. Весь коридор был залит липкой, уже начавшей сворачиваться багровой жижей.

Я шла, высоко приподняв подол своего платья, стараясь не наступать на тела. Их было десятки. Вчерашние блестящие кавалеры, с которыми я танцевала гальярду, теперь валялись, как разрубленные мясные туши. Вот барон де Пардайян. Его голова была почти отделена от туловища чудовищным ударом алебарды, а изящный шелковый колет превратился в кровавые лохмотья. А там, прислонившись к гобелену, изображающему триумф Дианы-охотницы, сидел мертвый граф де Ларошфуко. Его внутренности вывалились ему на колени, а на лице застыла маска невыразимого удивления.

Я шла по этому лабиринту смерти, и мое сердце превращалось в кусок льда. Я не плакала. Я не кричала. Я просто смотрела на то, во что превратилась блестящая династия Валуа. Мы стали династией мясников. Кажеться, сама Смерть поселилась в этих стенах, довольно потирая костлявые руки.

Потом говорили ,что на нижнем балконе стоял мой брат-король. Карл IX был в расстегнутом камзоле, его волосы слиплись от пота, а глаза выкатились из орбит, вращаясь в приступе абсолютного, клинического безумия. В руках он держал тяжелую охотничью аркебузу. Рядом суетился паж, заряжая второе ружье.

По реке, пытаясь спастись вплавь, барахтались несколько гугенотов.И он их отстреливал как фазанов.

Полная чушь! Мой трусливый братец отсиживался за юбкой нашей матери!

Где-то в этом залитом кровью дворце находился мой муж. Я должна была найти его раньше, чем Карлу придет в голову поохотиться на коронованного медведя.

Я бросилась к лестнице, ведущей в покои короля, интуитивно понимая, что пленники такого ранга могут быть только там. У дверей кабинета стоял двойной кордон швейцарцев. Они были перепачканы кровью с ног до головы, их глаза были стеклянными от усталости и убийств.

— Дорогу, — властно приказала я, не сбавляя шага.

Они попытались скрестить алебарды, но я, не раздумывая, ударила одного из них по плечу.

— Я королева Наваррская, свиньи! Прочь с дороги, если не хотите, чтобы я приказала отрубить вам руки!

Мой тон, ледяной и пронзительный, заставил их инстинктивно расступиться. Магия власти работала даже в аду.

Я толкнула тяжелые двери и ворвалась в кабинет.

Там пахло ненавистью и страхом. Карл IX, тяжело дыша сидел за столом, сжимая в руке обнаженный кинжал. В углу, как всегда неподвижная и спокойная, сидела Екатерина Медичи, медленно перебирая свои четки. А в центре комнаты стояли они.

Генрих Наваррский и его кузен, принц де Конде.

Они были без оружия. Камзол Генриха был порван, на скуле наливался огромный синяк, а руки были скручены за спиной грубой веревкой. Но он стоял прямо. От него несло тем самым кислым, тяжелым мужским потом, смешанным с запахом животного страха, но в его глазах не было покорности. Это был взгляд волка, попавшего в капкан, но готового перегрызть себе лапу.

Вокруг них полукольцом стояли гвардейцы с алебардами, нацеленными пленникам в грудь.

— Месса, смерть или Бастилия! — хрипло выкрикнул Карл, ударив кинжалом по столу так, что лезвие глубоко вошло в дуб. — Выбирайте, еретики! Я очищу Францию от вашей заразы!

— Я принц крови, сир! — горячо воскликнул Конде, пытаясь вырваться. — Вы не смеете убивать нас!

Генрих Наваррский молчал. Он судорожно сглотнул, желваки играли на его скулах. Он понимал, что слова здесь не помогут. Вряд ли безумец, стреляющий в людей из окна, способен внять голосу разума.

Карл вскочил, вырвал кинжал из стола и, спотыкаясь, подошел к Наваррскому. Он приставил острие кинжала к горлу моего мужа. На загорелой коже проступила капелька крови.

— Ты, лохматый пес! — прошипел король. — Ты думал, что заберешь мою сестру и половину королевства? Я выпотрошу тебя прямо сдесь!

Генрих не закрыл глаза. Он смотрел в безумные глаза Карла, и я увидела, как напряглись его мускулы, готовясь к последнему, смертельному броску.

Я не стала раздумывать. Я шагнула вперед, расталкивая гвардейцев.

— Оставьте его, сир!

Мой голос прозвенел под сводами кабинета. Карл вздрогнул и обернулся. Екатерина Медичи перестала перебирать четки, ее глаза-буравчики впились в меня.

Я подошла вплотную к Генриху, бесстрашно отводя алебарды гвардейцев руками. Мое темное платье пахло кровью Лерана, мои волосы были всклокочены.

— Убери оружие, брат, — я смотрела на Карла с холодным, уничтожающим презрением.

— Марго... — прохрипел Карл, его губы дрожали. — Отойди. Это еретик. Он должен умереть.

— Он мой муж! — отрезала я, вставая так, что бы заслонить Генриха. Я чувствовала спиной жар его тела, его сбитое дыхание. — Вы сами отдали меня ему вчера утром. Венчали нас перед лицом всего Парижа. А теперь хотите сделать меня вдовой, не дав даже сносить брачного платья?

— Он враг...

— Он король! — повысила я голос. — Если вы убьете его сейчас, скрученного, как вора, вся Европа назовет вас не справедливым государем, а подлым мясником. Вы думаете, убив его, вы решите проблему? Вы лишь сделаете из него мученика! И тогда на Наварру двинутся не гугеноты, а наемники Англии и Германии!

Карл заморгал, его безумие натолкнулось на мою ледяную, расчетливую логику. Он опустил кинжал, но его руки продолжали трястись.

Я повернулась к матери. Я знала, кто здесь принимает решения.

— Вы умны, мадам, — обратилась я к Екатерине Медичи, глядя прямо в ее черные глаза. — Вы знаете, что мертвый Наваррский — это символ для восстания. Живой Наваррский, перешедший в лоно католической церкви — это ваш триумф. Не ломайте свою же игру из за минутной прихоти.

В комнате повисла тяжелая тишина. Мать смотрела на меня долго, оценивающе. Она видела, что я изменилась. Что девчонка, дрожащая перед ней в слезах, умерла прошлой ночью, задохнувшись в крови. Перед ней стояла женщина, готовая торговаться за свою власть.

Уголки губ Екатерины чуть дрогнули.

— Опустите оружие, — тихо приказала она гвардейцам. Затем она посмотрела на Генриха. — Моя дочь права. Вы не стоите того, чтобы пачкать кровью королевские ковры. Но мессу вы отслужите. Или завтра же отправитесь в Бастилию, откуда живым еще ни кто не выходил.

Генрих Наваррский тяжело выдохнул. Он посмотрел на меня. В его глазах не было благодарности — только пронзительное, циничное понимание. Мы оба знали, что я спасла его не из милосердия. Я спасла свой собственный капитал.

— Я пойду к мессе, мадам, — хрипло произнес он, опуская голову. Горный медведь сдался, чтобы выжить.

Охранники разрезали веревки на его руках. Он потирал затекшие запястья, стоя рядом со мной. Наши плечи соприкоснулись. От него исходил жар, и в этом жаре была какая-то животная, не истребимая жажда жизни. Мы были повенчаны кровью еретиков, и теперь мы стали настоящими союзниками. Два хищника, запертые в одной клетке с безумцами.

Я развернулась и пошла к выходу, не кланяясь ни королю, ни матери. Мой муж пошел за мной. Утро мертвецов было в самом разгаре, но мы двое, живые и не навидящие этот дворец всем сердцем, только что начали свою собственную игру на выживание. И я была намерена выиграть эту партию, даже если бы мне пришлось идти по трупам до самого алтаря.