Глава 11. Венчание без согласия

Восемнадцатое августа 1572 года. Этот день впечатался в мою память запахом плавящегося воска, раскаленной на солнце пыли и кислого пота тысяч людей, запрудивших площади Парижа. Воздух был таким густым и горячим, что кажется, его можно было резать кинжалом.

С самого рассвета меня готовили к алтарю. Мое свадебное платье весило, должно быть, целую тонну. Это был жесткий панцирь из синего бархата, расшитый золотыми лилиями и усыпанный таким количеством жемчуга и бриллиантов, что мне было тяжело дышать. Огромный шлейф из горностая тянулся за мной, словно хвост убитого зверя. На мою голову водрузили тяжелую корону, и ее золотой обод немилосердно давил на виски. Я смотрела в зеркало и видела не счастливую невесту, а богато украшенную жертву, которую ведут на заклание языческому богу.

Мое лицо было похоже на алебастровую маску. Ни одной эмоции. Ни одной слезинки. Я запретила себе чувствовать.

Венчание не могло проходить внутри собора Нотр-Дам. Мой жених был еретиком, и католическая церковь отказывалась пускать его под свои священные своды для совершения таинства. Поэтому для нас выстроили специальный деревянный помост прямо на паперти, перед главными вратами.

Когда я ступила на этот помост, толпа внизу взревела. Это был странный рев — смесь восторга, любопытства и затаенной ненависти. Сдесь, под палящим августовским солнцем, собралась вся Франция. По одну сторону стояли католики — в шелках, бархате и золоте, благоухающие мускусом. По другую — гугеноты. В своих темных, строгих одеждах они походили на стаю голодных воронов, зорко следящих за каждым нашим движением. Напряжение между ними было таким, что от случайной искры мог вспыхнуть весь Париж.

Генрих Наваррский ждал меня у алтаря. Ради такого случая он сменил свой потертый кожаный колет на роскошный наряд из светлого атласа, но это не сделало его похожим на принца из сказки. Он потел. Крупные капли катились по его загорелому, обветренному лицу, а в его темных глазах металась настороженность загнанного в угол зверя.

Церемонию вел кардинал де Бурбон. Старик монотонно читал латинские молитвы, его голос тонул в гуле толпы. Жара становилась невыносимой. Корсет впивался мне в ребра, пот струйками стекал по спине под тяжелым бархатом. Я чувствовала, что еще немного — и я просто упаду в обморок.

И вот настал момент истины. Кардинал повернулся ко мне.

— Согласны ли вы, Маргарита де Валуа, взять в законные мужья Генриха де Бурбона, короля Наваррского?

Над помостом повисла мертвая, звенящая тишина. Даже ветер перестал трепать знамена. Тысячи глаз уставились на меня. Моя мать, стоявшая в первом ряду, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.

А я молчала.

Мое горло сжало спазмом. Я смотрела на этого чужого, пропахшего лошадьми и чесноком мужчину, и вся моя королевская гордость взбунтовалась. Я не могла сказать "да". Это слово означало бы мое окончательное поражение, признание того, что я — лишь кусок мяса, проданный за триста тысяч экю. Я стояла, упрямо сжав накрашенные кармином губы, и смотрела прямо перед собой.

Секунды текли, как густая смола. Кардинал растерянно переводил взгляд с меня на короля Карла. По толпе пробежал недовольный шепоток. Генрих Наваррский нахмурился, его рука инстинктивно дернулась к эфесу шпаги.

Внезапно сзади ко мне подошел Карл. От него несло винным перегаром и безумием. Он встал прямо за моей спиной.

— Отвечай, маленькая дрянь, — прошипел он мне в самое ухо так, чтобы ни кто не услышал.

Я не шелохнулась.

Тогда Карл поднял свою тяжелую руку и с силой, наотмашь, ударил меня ладонью по затылку.

Удар был таким резким, что моя голова непроизвольно дернулась вперед. Тяжелая корона больно впилась в лоб, а шея хрустнула. Это выглядело как глубокий, покорный кивок.

— Она согласна! — радостно, с истеричной ноткой выкрикнул Карл IX, обращаясь к кардиналу.

Кардинал облегченно вздохнул и торопливо закончил обряд. Нас объявили мужем и женой. В этот миг я поняла, что меня изнасиловали прямо здесь, на глазах у всего Парижа. Не физически, но морально. Мое согласие было выбито силой.

После венчания я, как добрая католичка, отправилась внутрь собора слушать мессу. Мой муж остался стоять на улице, меряя шагами деревянный помост, как цепной пес. Это было абсурдно, смешно и страшно одновременно. Мы были единой плотью по закону, но нас разделяли каменные стены, религия и реки пролитой крови.

Вечер принес избавление от жары, но не от унижения.

Брачная ночь. Во всех романах, которыми зачитывались глупые фрейлины, это было время нежных поцелуев, робких вздохов и сладкого соединения любящих сердец. Для меня это была деловая сделка по передаче имущества в эксплуатацию нового владельца.

Меня раздели, сняли тяжелый панцирь платья, расчесали волосы и уложили на огромную кровать под балдахином красного бархата. Постельное белье пахло свежей лавандой, но меня тошнило. Я лежала в тонкой батистовой сорочке, глядя в потолок, и ждала.

Дверь отворилась, и вошел он. Генрих Наваррский.

Он был в одном халате, накинутом на голое тело. Надо отдать ему должное — он вымылся. Чесночный дух почти исчез, уступив место запаху крепкого мыла и резкого, терпкого мужского пота, который, кажется, навсегда въелся в его кожу.

Свита удалилась. Двери захлопнулись. Мы остались одни.

Генрих подошел к кровати. Он не стал говорить красивых слов. Не стал играть в пылкого влюбленного. Он просто сбросил халат на пол.

Его тело было сплошь покрыто шрамами, мускулы на ногах и руках напоминали переплетенные стальные канаты. Он был жилист, груб и совершенно лишен той изящной, аристократической красоты, которая была у Гиза. Но в нем была какая-то дикая, первобытная мужская сила. Сила самца, привыкшего брать свое силой.

Он откинул одеяло и лег рядом со мной. Матрас прогнулся под его тяжестью.

— Не дрожи, Марго, — его голос прозвучал на удивление спокойно, без утренней насмешки. — Мы оба знаем, что это фарс. Но этот фарс нужно доиграть до конца. Если на простынях не будет крови, твоя матушка и мой адмирал сживут нас со свету.

— Я не дрожу, сир, — холодно ответила я, хотя мои руки были ледяными. — Делайте то, за что вам заплатили триста тысяч экю. И покончим с этим.

Он усмехнулся в темноте. Его мозолистая, шершавая рука легла на мой живот, обжигая сквозь тонкую ткань сорочки.

— Вы дерзкая девчонка. Но мне это нравится.

Он не был нежен, но и не был жесток. В его движениях была холодная, деловая уверенность человека, исполняющего необходимую, хоть и приятную обязанность. Он задрал мою сорочку до груди. Его пальцы грубо, без прелюдий, смяли мои соски, заставив меня невольно выгнуть спину. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука. Я не доставлю ему удовольствия слышать мои стоны.

Его губы коснулись моей шеи — горячие, влажные, требовательные. Он навалился на меня всем своим тяжелым телом, раздвигая мои колени своими мозолистыми ногами. Я чувствовала его возбуждение — твердое, горячее, упирающееся мне в бедро.

Он не стал растягивать удовольствие. Генрих проник в меня резким, сильным толчком. Я глухо охнула, впившись ногтями в шелковые простыни. Больно не было — мое тело помнило страсть Гиза, — но было не выносимо противно от того, что в меня вторгается чужак.

Он двигался ритмично, тяжело дыша мне в лицо. В этом не было ни капли романтики, ни капли любви. Это была чистая физиология. Трение плоти о плоть. Я лежала под ним, как деревянная кукла, уставившись в расшитый золотом балдахин. Я чувствовала тяжесть его тела, запах его пота, слышала его хриплое дыхание. Мое тело отзывалось на его толчки непроизвольными содроганиями, но душа моя была далеко отсюда. Она стояла в темном углу комнаты и с циничной усмешкой наблюдала за тем, как скрепляется политический союз католиков и гугенотов.

Все закончилось довольно быстро. Генрих застонал — грубо, по-животному, — его тело напряглось, и он тяжело рухнул на меня, придавив своей тяжестью. Мы лежали так несколько минут. Моя грудь вздымалась от нехватки воздуха.

Наконец он скатился в сторону, тяжело дыша.

— Контракт подписан, мадам, — хрипло бросил он, не глядя на меня.

Он дотянулся до небольшого ножичка, лежавшего на прикроватном столике, и, не моргнув глазом, полоснул себя по предплечью. Выступила кровь. Генрих равнодушно вытер рану о белоснежную простынь между нами, оставив на ней яркое, багровое пятно.

— Спите, Марго. Завтра будет тяжелый день. Нам предстоит изображать счастливую пару.

Он отвернулся к стене и уже через пять минут ровно, по-солдатски захрапел.

Я же не сомкнула глаз до самого рассвета. Я смотрела на пятно крови на простыне. Это была не моя девичья кровь, а кровь еретика, которую он пролил, чтобы обмануть мою мать. Мы были повенчаны обманом, насилием и чужой кровью.

Я еще не знала, что эта капля на простыне — лишь робкая предтеча того багрового океана, в котором Париж утонет всего через несколько дней. Я лежала в темноте, слушая храп своего мужа, и внутри меня рождалась новая, страшная сила. Сила королевы, которой больше нечего терять.