«Всякий солдат должен знать свой маневр!» — так говорил Суворов, и так за ним повторял Верхотуров.
Звучит красиво, но на практике это означало, что мы — Восьмой экипаж — в ходе этих самых двухнедельных общевойсковых учений торчим где-то в зарослях папоротника или посреди прерии под светом трех светил и ждем черт знает, чего. А потом мчимся, как умалишенные, по заданным координатам и кого-то там спасаем.
В основном спасали условно, но дважды все было очень серьезно: один раз вытягивали «Смилодона» из грязевой ловушки — ямы с горячей жижей — и залечивали ожоги экипажу; второй раз — штопали варяга, которого посекло осколками от рухнувшего БПЛА. Ему повредило трубки подачи гелиокса, и он надышался метаном и прочей гадостью, которой полно в атмосфере Убахобо. Бывает, что и доспехи не спасают…
Но реально летальных случаев у нас не случилось, и это была просто милость Божья, на самом деле. Потому что, помимо игрищ в «настоящую» войну, никто не отменял местных условий: землетрясений, гейзеров, селевых и лавовых потоков, гигантской хищной флоры…
Что там за такой великий замысел у Верхотурова был, и получилось ли в итоге слаживание, и что они слаживали, а что — складывали и что — вычитали? Сие нам было неизвестно. Мы просто делали свою работу, сэр! Катались, бегали, таскали, лечили, стреляли и снова катались и бегали. В общем-то, этим и занимается медицинская эвакуация, так что ничего удивительного.
Удивительно было ночевать в полевых условиях. Удивительной оказалась сама «ночь» на Убахобо! Семьдесят земных минут темноты — вот и весь краткий период за двадцать восемь часов местных суток, когда три светила давали нам отдохнуть от их яркого света. Еще примерно полчаса господства Раномандри добавляли в нашу жизнь мягких синих сумерек, а все остальное время на Убахобо царил яркий день с разноцветными небесами.
— Конец света! — сказала Раиса, глядя на ночное звездное небо.
Природа в этот момент замирала в шоке. Переставал шевелиться и чавкать хищный лес; хрючилы, мяучилы, ползуны и прыгуны — все представители загнобленной растениями фауны жались к друг другу и тряслись от страха. На Убахобо становилось тихо! И это было обалденно.
И, конечно, командование засрало нам эти недолгие минуты покоя…
— ВО-О-О-О-ЗДУХ!!! — заорали в интерком, и меня как ветром сдуло с открытого места.
Этот крик у меня уже въелся в подкорку еще со времен курсов экстремальной журналистики! Чаще всего он обозначал атаку беспилотников — и теперь никаких исключений не было. На нас сыпались «сбросы», слава Богу — с краской. Грохотали светошумовые гранаты, кто-то уже орал:
— Правая нога! Триста! Жгутуюсь са-а-ам! — и я бежал на голос.
Пожалуй, действительно можно было говорить о том, что эти учения дались нам тяжелее, чем некоторые военные операции на Мафане. Они сбили шапкозакидательский настрой с ветеранов, это точно. Все-таки Система была и оставалась машиной — при почти бесконечных материальных ресурсах ее алгоритмы работали без изменений, а то самое пресловутое самообучение, которое якобы отличает искусственный интеллект от обычного компьютера представляло собой адаптацию одних и тех же действий под изменяющиеся условия. Ничего нового!
Система всегда выполняла одну и ту же задачу: обезвредить и взять в плен как можно большее количество людей. А смерти и травмы становились лишь побочным эффектом, необходимым злом. И ветераны, которые сражались уже долгие годы, к таким поблажкам от врага привыкали!
Те ребята на «Ломоносове», из вирткапсул, воевали совсем по-другому. Их задачей было как раз условное уничтожение живой силы и техники, в их распоряжении имелись ограниченные средства, часть из которых попросту отыгрывалась и не имела материального воплощения. Но воевали они с выдумкой, страшно, и потери наносили тоже — страшные. Медэваки не всегда успевали, и большая часть условно убитых приходилась на артиллерийские, авиационные и БПЛА-удары. Сказывалась роковая привычка к плотным построениям — очень удобным для того, чтобы укладывать штабелями наступающих роботов.
Да, наши истребители и специалисты ПВО прикрывали небо, они были такими же участниками учений, как и мы. Но авиаторам тоже приходилось заново привыкать работать против людей — а это совсем не то же самое, что гасить рои дронов, которые летят бестолковой тучей и пуляют шокерами…
Экспедиционный корпус потерял около двенадцати процентов личного состава условно убитыми, в том числе — семь экипажей медицинской эвакуации почти в полном составе… Условно раненых оказалось как бы не в три раза больше, но тут погрешность была гораздо серьезнее: наверняка доспехи взяли бы на себя львиную долю повреждений, небольшие пятна краски не могли служить стопроцентным показателем наличия травмы.
Тем не менее, задача нашим экспедиционным корпусом была выполнена, подземный комплекс и местность на сорок километров вокруг — зачищены от противника. Мы победили, но никто не радовался, все мрачно рассматривали синюю краску на бронепластинах своих товарищей и бортах техники. Легионеры были подавлены.
Нас вздрючили. В реальности мы умылись бы кровью, вот и всё.
Двенадцать процентов — это значило, что умер каждый десятый. От примерно двенадцати тысяч легионеров и еще пары тысяч иммунов — это около полутора тысяч человек! Если раненых получилось бы даже не сорок процентов, а в два раза меньше — это все равно две, три тысячи человек! Да, кое-кого мы — экипажи Отдельного эвакуационного отряда — могли поставить на ноги на месте. Другим помогали товарищи, и наше вмешательство не требовалось: все-таки медицина у рефаим и без нанитов была на очень высоком уровне, а доспехи чинились буквально «на коленке», главное — вернуть герметичность. Но раненые — это потеря боеспособности, это отсутствие плеча, которое может поддержать товарищей, падение скорости передвижения, необходимость оставлять охрану, дробить силы и прочее, и прочее, и прочее…
Пока мы сворачивались и покидали полигон, легионеры, центурионы, трибуны обсуждали учения постоянно, в любую удобную минуту. Прокручивали ситуации в бою раз за разом, прикидывали, как поступить было бы эффективнее и правильнее. Кажется, именно для этого Верхотуров и устраивал подобные встряски. К чему он готовился?
Хороший вопрос!
Экспедиционный корпус Русского Легиона отходил к Яме настороже. Мы вроде как покидали театр боевых действий, и, согласно вводной, на протяжении всей дороги до столицы Убахобо нас могли подстерегать разрозненные отряды народных мстителей, БПЛА, фугасы на эстакаде… Потому двигались несколькими путями, чтобы не растягиваться в громадную колонну. А еще — наконец-то включился «аналоговый режим». Командование посчитало это хорошей задумкой — отработать взаимодействие подразделений на марше без электроники.
И да, теперь у нас на броне торчали наблюдатели, а на командирских машинах подразделений — сигнальщики. С красным и белым флажками! Самым опытным в этом плане у нас оказался Палыч, так что его отправили наверх, на броню. Он ведь и на земле служил водителем, в Чехословакии. Ему эти флажки были — как два пальца об асфальт. Так что за рулем его сменил Багателия, а мы с Барухом и Раисой проводили время в десантном отсеке.
— Сорока, знаешь, почему у эльфов таки совсем нет огнестрельного оружия? — спросил меня Бляхер, раскладывая на полу отсека ветошь и принимаясь за чистку своей винтовки.
— А что — правда нет? — удивился я.
— Не-а! Я с самого начала службы в Легионе присматриваюсь. Никаких намеков! — заверил меня Барух. — Пневматика есть, ракеты есть, энергетическое оружие есть, даже тот дрек мит фефер, что на Земле называют «гаусс-пушка» — тоже имеется. И лазеры есть! А огнестрельного — нет!
— И почему же? — я по его примеру тоже взялся разбирать и чистить «Вал», после двухнедельных учений в грязище он требовал внимания.
Раиса сидела в кресле стрелка, следила за бортовым вооружением, в случае чего — мы могли быстро взяться за кормовой пулемет, так что забота о личном вооружении не должна была сильно повредить общей боеспособности экипажа.
— Они не додумались стрелять друг в друга собственным дерьмом, — расхохотался Барух. — Знаешь, почему Европа всех нагнула в Новое время? Потому что она была самым засраным регионом в мире! Черный порох — это калийная селитра в первую очередь. А селитра — это дерьмо, моча и гниль, мейн хейвер! До того, как в девятнадцатом веке откопали залежи чилийской и индийской селитры, сбор дерьма и гнили был делом государственной важности, а? Селитряницы — по сути, выгребные ямы — располагались в каждом поселении, народ облагался повинностью по сбору дерьма. Что в Англии, что в России, что в Пфальц-Цвейбрюккене! Слыхал про золотарей? Во-о-о-от, таки приятно иметь дело с образованным человеком. Мы веками убивали друг друга с помощью дерьма, разве это может прийти в голову адекватным существам? Эльфы были в шоке, когда поняли принцип действия нашего оружия.
— Но ракеты…
— А нет у них твердотопливных ракет, — щелкнул пальцами Бляхер, чрезвычайно довольный собой. — Те ракеты ПКО, что мы захватили в тундре — имеют ионные двигатели…
— Слушай, я, конечно, гуманитарий, но ионные двигатели — это для космоса хорошо, для зондов всяких… Поднять ракету с поверхности? Очень вряд ли… — я скорчил скептическую гримасу.
— Не дослушал, мишугине копф! — погрозил мне Барух, не отвлекаясь от чистки оружия. — Ты гуманитарий и потому не знаешь про ступени, разгонные блоки и вот это вот все, да? Для разгона используется все та же пневматика — сжатый газ…
Патроны масляно блестели, когда наш великий стрелок заталкивал их в магазин. Я подумал, что боеприпасы к нашему оружию, да и само оно — от валов до скорострельных пушек «мастодонтов» — производится на Земле. Именно их перевозят на орбитальном лифте, а также — ботами, ракетами и черт знает, чем еще, загружают БДК и тащат к дредноутам… Не только их, еще — привычную пищу, предметы досуга и быта. Но оружие и боевую технику — в первую очередь. Да, многое ремонтируют, многое — модернизируют, как, например, медэваки. Однако, точно так, как и рефаим не собирались отдавать нам на откуп производство нанитов и секреты работы гиперсветовых двигателей — мы не отдавали им на откуп производство оружия из дерьма.
— Ой-вей, — проговорил великий стрелок, с сытым звуком присоединяя магазин к винтовке. — Сейчас мы используем сферический, нитроглицериновый, флегматизированный порох. В нем нет селитры, зато есть нитроцеллюлоза и нитроглицерин. Но если бы наши предки не догадались убивать друг друга при помощи дерьма — нам нечего было бы предложить рефаим, кроме самих себя! Энергетические поля — одна и любимых игрушек Системы для обороны крупных комплексов на планетах с разряженной атмосферой и в космосе — сыплются на ейнс-цвей-дрей, стоит только всыпать им длинную очередь из крупнокалиберного пулемета! Представь себе — концепция стрельбы очередями им тоже незнакома…
— Офигеть, — сказал я. — Нифига себе!
— О, да! Как там сказал Одиссей Хаджаратович? «Взаимоубийство?» Вот — во взаимоубийстве мы их далеко превзошли, — заверил Бляхер.
— И в сэксе, — вдруг сказал Багателия. — Ора, я вас уверяю — они понятия не имеют, насколько разнообразно и увлекательно можно заниматься сэксом!
Я хрюкнул от неожиданности.
— Сорока, мой золотой, ты чего?
А я уже ржал, как сумасшедший. Во-первых — это «сэксом» звучало само по себе очень смешно. Во-вторых, я представил себе каких-то инопланетных ученых-этнографов или там расологов, которые на официальном уровне, в научных работах закрепляют две ключевые черты ментальности рода человеческого — это умение потрясающе убивать друг друга и феерически трахаться. Мол, рефаим — они отличные архитекторы и экологи, Т-образные киты с Тау Кита — музыканты и философы, козероги из созвездия Козерога — прекрасно справляются с математикой и точными наукми, а высокоразвитые бараны с Альдебарана — полиглоты, каких Вселенная не видела. А вот люди — они лучше всех убивают и занимаются «сэксом!»
И мы, что характерно, и не подумаем обижаться. Мы ведь этим гордиться будем!
— У него истерика, — сказала Раиса. — Фляга свистнула от перенапряжения. Как его лечить теперь?
— Сэ-э-эксом! — подал голос в интеркоме Палыч.
Связь-то включили, и он через интерком слышал наш разговор, но помалкивал. А потом — выдал. И меня опять скрючило, я ржал уже беззвучно, задыхаясь и корчась. Они тоже не выдержали — и скоро ржал весь Восьмой экипаж.
На сутки Яма стала русской. Мы перегородили своей техникой все площади, кругом было полно легионеров в алых беретах, слышался русский мат и русские песни. Конечно — пахло шашлыками.
И да, для атлантиков, самураев, туранцев, латинов и всяких других наших соратников-конкурентов не имелось никакой разницы между мной — бульбашским ассирийцем Сорокой и волжанином Фроловым, хохлом Кочубеем, евреем Бляхером и кавказцем Багателией. Мы могли сколько угодно пыжиться и подчеркивать свою национальную, социальную или политическую идентичность, но оставались «руска легио».
И да, между «руска легио», «атланта легио» и «туран легио» для эльфов тоже не было особой разницы. Ну, Легиа Вахину! Иностранные Легионы…
Хотя мы и заметили, что нас и атлантиков местные выделяют и ведут дела с нами более охотно. На втором месте у них были латины, а потом уже — все остальные. Впервые я увидел представителей еще одного легиона — как я понял, индийского. Но назывался он почему-то Халистанским. Когда я увидел их офицеров — нескольких сикхов в тюрбанах — то кое-что в моей голове прояснилось. Сикхи — народ воинственный, они и в британской полиции массово служат, и в самой Индии войсками командуют… Вот и подмяли под себя руководство легионом.
— Хинди — руси бхай-бхай, — не удержался я и помахал бородачам рукой.
— Хаан, билкул бхай! — откликнулся какой-то смуглый декурион и белозубо улыбнулся.
Я поспрашивал у ребят — никаких терок с халистанцами у нас не было, наши зоны ответственности не пересекались, встречались мы редко — чаще всего как раз в таких вот нейтральных местах, как Убахобо.
У нас оставалось что-то около двадцати часов до отъезда к Полю Чудес, именно к этому сроку должен был вернуться «Чапай», а на орбите — зависнуть грузовики и начаться отправка войск к «Ломоносову». А пока мы были предоставлены сами себе. Тратили бонусы, общались, кто-то — пытался найти подружку на одну короткую убахобскую ночь, выпивку или приключения. А я пошел смотреть на гостиницу. На поясе у меня висела аптечка — потому, что парамедик; на груди расположилась экшн-камера — потому, что журналист. А на бедре, в кобуре — револьвер. Потому, что понторез!
Путь мой лежал через скверик, где устроили инсталляцию местные художники. Выставка голограмм — вот что тут предлагалось вниманию публики, и, надо сказать, кое-кто из наших тут бродил. Например — тот самый трибун Рудник, наш ненаглядный доктор Ливси — он разглядывал движущиеся изображения диковинных животных, танцы рефаимских девушек, величественный ажурный замок над утесом… Странно было видеть его серьезным, обычно он просто источал позитив!
С такой же новой стороны вдруг открылся и «элитный» Первый экипаж.
— Давно мы дома не были,
Цветет родная ель,
Как будто в сказке-небыли,
За тридевять земель… — пели эти парни и девчата, сидя на скамеечке под каким-то экзотическим деревцем.
Вокруг них я увидел целую группу рефаим — и взрослых, и детей. Они слушали, как завороженные! Еще бы — такое чистое многоголосье и в филармонии не всегда услышишь. А та самая Смолякова — легендарный уролог со всесоюзным именем — пела вместе со своим экипажем, сидя на лавочке и опершись подбородком о ладони.
Это было так странно и так классно — мое поколение уже так не умело и не собиралось учиться, оставив музыку и пение на откуп портативным колонкам или, в лучшем случае, уличным музыкантам. Да, да, были еще спортивные фанаты, которые орали хором — но сколько их, тех фанатов? Да и вообще — это не одно и то же.
У меня вдруг сердце защемило — я снова вспомнил, рядом с кем я тут вообще нахожусь, кем все эти молодые, красивые девушки и полные сил мужчины могут оказаться на самом деле… И я почувствовал себя не чужим, нет! Это было совсем другое чувство… Что-то такое шевельнулось в душе, как будто еще мелким пацаном к деду в мастерскую зашел, а там его друзья — большие, красивые седые мужики о чем-то таком говорят, а я вроде слова и понимаю, а суть уловить не могу. И кто-нибудь из них своей огромной шершавой ладонью башку мою вихрастую погладит, а потом — оп! — и посадит рядом на верстак. А потом, может, и конфетой еще угостит. Ириской «Золотой ключик!»
Тут, в Легионе, таких людей было полно. Не все, конечно — но вот, пожалуйста. Поют! На моем лице расплылась улыбка, я двинул дальше, а в скверике всё звучало:
— … Как будто в сказке-небыли,
За тридевять земель.
На ней иголки новые,
Медовые на ней.
На ней иголки новые,
А шишки все еловые,
Медовые на ней…
В какой момент мы, люди, перестали петь? В какой момент вообще человек, который идет и напевает, чтобы скоротать дорогу, стал считаться сумасшедшим? Может быть — тогда же, когда перестали танцевать и приглашать девушек на вальсы?
Тряхнув головой, и отогнав дурацкую интеллигентскую хандру, я быстрее зашагал к гостинице «Космос». Зачем — не знаю. Пройтись хотелось в одиночестве. А гулять без цели я не привык. Сожженная гостиница? Чем не цель!