Мангон задумался. Однажды он попытался узнать у мадам Джоконды, как проходят ее репетиции, — она сменила тему и отделалась пышной, но ничего не значащей тирадой. Виделись они все реже и реже, и когда он приходил, она либо собиралась уходить, либо говорила, что устала, и старалась отделаться от него побыстрее. На свалку они больше не ездили. Все это он воспринимал как неизбежность и уверял себя, что после премьеры и триумфа она вернется к нему.

Правда, Мангон поймал себя на том, что начал заикаться.

В день премьеры, за несколько часов до вечернего представления, Мангон отправился на Ф-стрит — как оказалось, в последний раз. Накануне они не виделись, и он хотел быть рядом и поддержать ее по мере возможности.

Свернув в переулок, чистильщик с удивлением обнаружил напротив входа два больших грузовых фургона. Четыре или пять грузчиков выносили из звукостудии мебель и огромные щиты декораций.

Мангон подбежал к ним. Один фургон был уже заставлен знакомыми вещами — платяным шкафом в стиле рококо, туалетным столиком, диваном, огромной кроватью Дездемоны, положенной вверх ножками и обернутой упаковочной бумагой. Глядя на нее, он почувствовал себя так, словно какую-то часть его самого оторвали и бесцеремонно отбросили грубые, мозолистые руки. В ярком свете дня голые, ободранные щиты лишились всякой иллюзии реальности; казалось, вместе с ними демонтировали и его отношения с мадам Джокондой.

Последний рабочий вышел из студии с золотой подушкой под мышкой и бросил ее во второй фургон. Бригадир закрыл дверцы и махнул водителю.

— К-куда вы едете? — спросил Мангон.

Бригадир смерил его оценивающим взглядом.

— Ты ведь уборщик, да? — Он указал пальцем на студию: — Старушка сказала, там для тебя записка. Сам-то я ее не видел.

* * *

Мангон бросился в вестибюль и взбежал по ступенькам. В Студии-2 грузчики сорвали жалюзи, и пыльное помещение заливал серый свет. Без декораций сцена выглядела голой и бесхозной.

Он промчался по проходу. Почему мадам Джоконда решила уехать, ничего ему не сказав?

На сцене не осталось ничего. На полу валялись опрокинутые пюпитры. Плита лежала на боку, рядом с двумя или тремя старыми кастрюлями. И повсюду бумажки, пепел, пустые пузырьки.

Мангон поискал взглядом записку. Может, она приколола ее к какой-то перегородке?

В следующее мгновение оно зазвучало со стен, жестокое и короткое.

УБИРАЙСЯ, УРОДЕЦ! НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ПЫТАЙСЯ МЕНЯ УВИДЕТЬ!

Он отпрянул и даже инстинктивно попытался вскрикнуть — стены как будто накренились и стали падать на него, — но горло застыло.

Мангон вошел в коридор под сценой около двадцати минут девятого. Судя по доносившимся туда звукам, публика уже начала прибывать и рассаживаться по местам. Студия почти заполнилась. Стучали беспорядочно каблучки, в коридоре моргал свет, музыканты на сцене настраивали инструменты.

Стараясь не привлекать внимания своим огромным футляром, Мангон проскользнул мимо техников, устанавливавших нейрофоническую аппаратуру для подключения к оркестру. Все были заняты, проверяли реле и цепи, и он добрался до суфлерской будки и проскользнул в нее незамеченным.

В будке было почти темно, и лишь кое-где лучики света процеживались сквозь розовые и белые лепестки стоящих над козырьком хризантем. Мангон запер на задвижку дверь, открыл футляр, вынул соновак и подсоединил насадку к контейнеру. Потом, подавшись вперед, осторожно раздвинул цветы.

Прямо перед собой Мангон увидел затянутую бархатом платформу с белыми металлическими перилами, перевязанными в центре цветочной лентой. Дальше размещался полукругом оркестр, каждый из двадцати членов которого сидел за напоминающим ящик столиком с инструментом, звуковым генератором и катодно-лучевой трубкой. Все уже заняли свои места, и свет, отражаясь от экранов, бросал яркое фосфоресцирующее мерцание на серебристую стену за ними.

Мангон установил насадку соновака в проем между цветами, наклонился, воткнул вилку в розетку и включил прибор.

В восемь двадцать пять кто-то прошел через платформу и остановился перед козырьком. Мангон пригнулся и подвинулся назад, настороженно глядя на лакированные кожаные туфли и черные брюки.

— Мангон!

Он подался вперед, увидел Альто и помахал ему. Альто медленно кивнул в ответ, одновременно улыбаясь кому-то из зрителей, повернулся на каблуках и занял свое место в оркестре.

Вспыхнувшие ровно в половине девятого красные и зеленые огоньки известили о начале программы. Публика притихла, ожидая, когда ведущий объявит о начале представления.

Появившийся на сцене конферансье остановился за козырьком и обратился к зрителям. Мангон тихонько сидел на привинченном к стене деревянном сиденье, уставившись взглядом на контейнер соновака. Публика разразилась аплодисментами, и сквозь листья хлынул ровный зеленый свет. Воздух в будке начал теплеть, прохладный и неподвижный, он закружился в вертикальном водовороте, подгоняемый давлением ритмичной ультразвуковой волны. Тесная каморка словно раздвинулась, странное гипнотическое эхо привлекло его внимание. Каким-то уголком разума Мангон понимал, что симфония уже началась, но собраться и слушать ее сознательно не мог.

Внезапно в просвете между цветами появилось что-то белое. Он соскользнул с сиденья и присмотрелся внимательнее.

Свое место на платформе заняла мадам Джоконда. Снизу, из суфлерской будки, она выглядела огромным водопадом блестящего белого атласа. На пальцах сложенных рук сверкали белые и голубые камни. Ее лицо он увидел только мельком — ужасающая, повернутая в профиль маска ведьмы, ожидающей какого-то сигнала из-за кулис.

Собравшись с силами, Мангон положил руку на кнопку пуска. Он ждал, ощущая в себе музыку симфонии Альто, неслышный накат могучей волны, ускорение темпа. По всей видимости, аранжировщик мадам Джоконды ожидал кульминационного момента, чтобы ввести ее первую арию.

Внезапно мадам Джоконда повернулась к публике и сделала шаг к перилам. Руки ее раскрылись, голова откинулась, обнаженные плечи поднялись.

Пульсирующий фронт волны остановился на миг и взмыл в продолжительном крещендо. В ту же секунду мадам Джоконда устремила голову вперед; горловые мышцы напряглись и проступили под кожей.

И едва первый звук вырвался из ее груди, палец Мангона застыл на кнопке пуска. Мгновением позже, прежде чем он успел очнуться, сокрушительный порыв звука ворвался в его уши. Следом за ним чуть более высокая нота, словно пронзившая наполовину некий скрытый выступ на своем пути, чуть дрогнула, но тут же окрепла и устремилась дальше, как выкатившийся на рельсы экспресс.

Мангон слушал ее в оцепенении, стиснув руками корпус соновака. Голос взорвался в его мозгу, безжалостно затопил все нервные узлы клеток. Он звучал гротескной, безумной пародией на классическое сопрано. Гармония, чистота, модуляция — ничего этого не было. Грубый, надтреснутый голос резко, не контролируя дыхательные интервалы, соскакивал с высокой ноты на более низкую; внезапные обрывы хриплого молчания, рвавшие вулканический поток, делили его на произвольно связанные секвенции бравурных пассажей.

Мангон с трудом узнал, что именно она исполняет: арию Тореадора из «Кармен». Почему мадам Джоконда выбрала именно ее, он не понимал. Будучи не в силах вытянуть высокие ноты, она сбилась на свинговый ритм рефрена, отбивая повторяющиеся фразы кивками головы. После десятка тактов темп замедлился, она сползла на импровизированное бормотание, завершив его финальным кульминационным штурмом.

Оцепенев от ужаса, Мангон увидел, как два или три музыканта поднялись со своих мест и ушли со сцены. Остальные перестали играть и, отложив инструменты, негромко переговаривались между собой. Публика явно забеспокоилась, и в паузах, когда мадам Джоконда заправляла легкие, Мангон слышал разрозненные голоса.

За спиной у него кто-то постучал в дверь. Мангон вздрогнул и едва не споткнулся о соновак. Потом наклонился, вырвал вилку из розетки, отщелкнул зажимы под колесиками аппарата и снял контейнер, обнажив клапаны, усилитель и генератор. Осторожно подсунув пальцы под провода и катушки, он захватил их по возможности крепче и резко потянул. Потом, срывая ногти, оторвал печатную схему и с силой сжал пальцами.

Добившись своего, Мангон бросил соновак на пол, постоял, слушая напоминающий кошачий концерт визг, уже тонущий в протестующем гуле публики, и открыл дверь.

Ворвавшийся в будку Пол Меррил — его бабочка успела съехать вбок — тупо уставился на Мангона, на его пальцы, с которых капала кровь, и на разбитый соновак на полу.

Потом, схватив уборщика за плечи, он с силой тряхнул его.

— Рехнулся? Ты что делаешь?

Мангон попытался ответить, но голос не подчинялся. Оттолкнув Меррила, он вырвался в коридор.

— Постой, помоги мне починить эту штуку! — крикнул ему вслед Меррил. — Куда ты идешь? — Упав на колени перед соноваком, он попытался что-то сделать.

Из-за кулис Мангон бросил взгляд на сцену.

Мадам Джоконда все еще пела, но ее голос тонул в шуме зала. Половина аудитории поднялась, люди кричали что-то, явно требуя объяснений. Большинство музыкантов ушли, а те немногие, что остались, сидели за столиками и в полной растерянности смотрели на мадам Джоконду.

Директор программы, Альто и конферансье стояли перед ней и, пытаясь привлечь внимание дивы, стучали по перилам. Но мадам Джоконда никого не замечала. Закинув голову, устремив взгляд на сияющие люстры и величественно жестикулируя, она мечтательно парила, следуя за звуком, что неумолимо изливался из ее горла, величественный белый ангел диссонанса, возвращающийся в родной дом.

Секунду-другую Мангон печально смотрел на нее, потом проскользнул мимо столпившихся рабочих сцены. Выйдя из театра через служебную дверь, он увидел собравшуюся у главного входа небольшую толпу. Он вытер кровь с пальцев и перевязал их носовым платком.

Пройдя по боковой улочке к припаркованному неподалеку грузовичку, Мангон забрался в кабину и еще несколько минут сидел, глядя на яркие вечерние огни в барах и витринах. Потом открыл бардачок, порылся в нем и, достав старый блокнот, прицепил его к запястью.

Звуки пения звучали в ушах эхом воплей обезумевшей банши.

Он включил на полную соновак под приборной доской, повернул ключ зажигания и покатил в ночь.

The Sound-Sweep. Первая публикация в журнале Science Fantasy, февраль 1960.

Перевод С. Самуйлова