— Когда звучит один ситар — терпимо, но когда звучат все пять фортепианных концертов Бетховена разом, хочется сдохнуть, — кисло заметил я. Болтливое восхищение Рэймонда этим музыкальным чудовищем в саду раздражало меня. Я закрыл окна веранды, жалея, что он сам не установил статую в гостиной своей квартиры в центре города. — Я так понимаю, штука эта не будет расти вечно?

— Да, как нам с ней быть? — спросила Кэрол, принесшая Рэймонду еще порцию виски.

Тот пожал плечами беспечно.

— А чего вы так беспокоитесь? Если начнет докучать — распилите ее, и делу конец. Но все же хорошо, что мы не оставили ее в Алых Песках…

Кэрол коснулась моей руки.

— Мистер Гамильтон, возможно, именно этого и ожидала Лоррейн Дрексел. Она хотела, чтобы это безумие начало распространяться по всему городу, чтобы музыка сводила всех с ума…

— Не делай из мухи слона, — осадил ее я. — Рэймонд прав — мы в любой момент можем ее распилить и расплавить.

— Почему бы не начать уже сейчас?

— Хочу посмотреть, как сильно эта штука вымахает, — сказал я. На самом деле мои мотивы были чуть сложнее. Очевидно, перед тем как уйти, Лоррейн Дрексел каким-то образом превратила статую в инструмент мести всем нам — за то, что высмеяли ее творение. Рэймонд верно заметил — нынешняя палитра классической музыки не имела ничего общего со скорбным нытьем, которое издавала статуя в первую демонстрацию. Были ли те дикие аккорды задуманы как реквием по ее умершему возлюбленному — или даже, возможно, как манящие призывы еще не разбитого сердца? Каковы бы ни были ее мотивы, теперь они растворились в металлическом чудовище, занявшем половину моего сада.

Я смотрел, как статуя медленно тянется через лужайку. Она рухнула под собственной тяжестью и лежала на боку огромной угловатой спиралью, двадцать футов длиной и около пятнадцати футов высотой, этакий скелет футуристического кита. Из нее звучали фрагменты сюиты «Щелкунчик» и «Итальянской симфонии» Мендельсона, перекрываемые неожиданно громкими отрывками из заключительных частей фортепианного концерта Грига. Выбор классиков, казалось, был специально нацелен на то, чтобы действовать мне на нервы.

Я провел со статуей почти всю ночь. После того как Кэрол легла спать, я выехал на лужайку рядом с домом и включил фары. Статуя почти светилась в темноте, гулко отдаваясь эхом в самой себе, все больше и больше звуковых ядер распускалось в желтом сиянии огней. Постепенно она утратила свою первоначальную форму; зубчатая решетка смялась, а затем выпустила новые стойки и шипы, которые спирально закручивались вверх и ощетинивались вторичными и третичными побегами. Вскоре после полуночи статуя заметно накренилась, а затем — внезапно опрокинулась.

Теперь ее разрастание обрело штопорообразную динамику. Основные очаги наращивания металла вспыхнули на обоих концах этой груды — и темпы роста ускорялись на наших глазах. Когда одна из стоек изогнулась, сквозь отслаивающийся хром просунулась маленькая «ручка». Через минуту та вымахала в шпору длиной в дюйм, утолщалась, начала изгибаться — и через пять минут преобразилась в резонирующее тональное ядро длиной в двенадцать дюймов.

Рэймонд указал на двух моих соседей, стоявших на крышах своих домов в сотне ярдов от меня, встревоженных музыкой, доносившейся до них.

— Скоро здесь будут все жители Алых Песков. Будь я на твоем месте — поместил бы эту штуку под звуконепроницаемый колпак.

— Шутишь? Понадобится целый купол размером с теннисный корт. Пора с ней что-то делать. Попробуй связаться с Лоррейн Дрексел — интересно было бы выведать у нее, что заставляет статую расти.

* * *

С помощью ножовки я отрезал двухфутовую ветку и передал ее доктору Блэкетту, эксцентричному, но дружелюбному соседу, который иногда сам баловался скульптурными поделками. Мы вернулись в относительную тишину веранды. Одно-единственное певчее ядро на ветке испустило несколько случайных нот — фрагменты из квартета Веберна.

— Что об этом думаете, док?

— Образчик замечательный, — сказал Блэкетт, сгибая-разгибая прут. — По пластичности — почти что полимер. — Он глянул в сторону статуи. — Динамика разрастания — круговая, определенно. Возможно, природа роста фототропная, почти как у растений.

— Это чудище — живое, хотите сказать?

Блэкетт рассмеялся.

— Мой дорогой Гамильтон… конечно же нет! Как такое может быть?..

— Где же тогда оно берет новую материю? Из земли?

— Из воздуха. Пока не уверен на все сто, но думаю, что фигура быстро синтезирует аллотропную форму оксида железа. Иными словами — чисто физическая перестройка составляющих ржавчины. — Блэкетт погладил свои густые щетинистые усы и мечтательно уставился на статую. — В музыкальном плане это довольно любопытно — ужасающее скопление почти всех плохих нот, когда-либо сочиненных. Где-то статуя, должно быть, получила серьезную звуковую травму. Ведет себя так, словно ее оставили на неделю на железнодорожной станции наедине с грохочущими товарняками. Есть идеи, что случилось?

— Никаких. — Возвращаясь с ним к статуе, я прятал глаза. Скульптура, словно учуяв наше приближение, затрубила первые такты «Торжественного марша» Элгара. — Так что, кроме как распилить эту штуку, других способов ее унять — нет?

— Ну да. Тем не менее если она не доставляет особых хлопот — я бы ее оставил. Если моя теория про технологию, имитирующую поведение растений, верна, рано или поздно эта штука перезреет и лопнет. — Доктор протянул руку, пощупал один из отростков. — Стан пока еще тверд, но как подойдет время — раскрошится и распадется, наигрывая самому себе «Реквием» или «Сумерки богов», — что-нибудь такое, торжественно-похоронное. — С этими словами док рассмеялся в усы.

Увы, он совершенно не учел волю Лоррейн Дрексел.

На следующее утро в шесть часов меня разбудил шум. Теперь статуя была длиной в пятьдесят футов и рассекала цветочные клумбы по обе стороны сада. Она звучала так, словно целый оркестр исполнял симфонию Безумного Шляпника посреди лужайки. В дальнем конце, у рокария[3], певчие ядра все еще выводили Мендельсона, Шуберта и Грига, но возле веранды их сородичи уже начали издавать резкие и синкопированные ритмы Стравинского и Штокхаузена.

Я разбудил Кэрол, и мы позавтракали в довольно нервной обстановке.

— Мистер Гамильтон! — то и дело вскрикивала она. — Вы обязаны это прекратить!

Щупальцевидные ростки металла добрались до самых стеклянных воротец веранды — с ними их теперь разделял жалкий пяток футов. Самые большие из них насчитывали больше трех дюймов в диаметре — и пульсировали, как тонкие поливочные шланги под давлением воды.

Когда по дороге проехали первые полицейские машины, я зашел в гараж и нашел ножовку. Металл был мягким, лезвие легко вошло в него. Срезая придатки, я сваливал их в кучу в стороне, заставляя случайные ноты взвиваться в воздух. Отделенные от «тела» статуи, фрагменты утрачивали акустическую активность, как и предрекал доктор Блэкетт. К двум часам дня я срезал примерно половину статуи и довел ее до приемлемых пропорций.

— Пока что хватит, — бросил я Кэрол, обошел вокруг и срезал напоследок несколько самых шумных лонжеронов. — Завтра я разберусь с этим монстром окончательно.

Я едва ли удивился, когда Рэймонд позвонил мне и сказал, что никаких следов Лоррейн Дрексел обнаружить не удалось.

В два часа ночи я проснулся от того, что в спальне разбилось окно. Огромная металлическая спираль выпросталась, словно коготь, сквозь разбитое стекло, ее тональное ядро кричало на меня.

Взошел полумесяц, бросая тонкий серый свет на сад. Даже порядком обкорнанная, статуя стала в два раза больше, чем была прошлым утром. Она распространилась по всему саду спутанной сеткой, как скелет разрушенного здания. Первые щупальца уже добрались до окон спальни, в то время как другие перелезли через гараж и проросли через крышу, срывая оцинкованные металлические листы. По всей статуе тысячи звуковых ядер поблескивали в свете, падающем из окна, — в унисон они выводили финал «Апокалиптической симфонии» Брукнера.

Я постучался в двери спальни Кэрол, к счастью находившейся в другом крыле дома, и взял с нее обещание не выходить в ближайшие часы. Потом я позвонил Рэймонду Мэю. Тот явился через час с кислородно-ацетиленовой горелкой и заправочными баллонами на заднем сиденье машины.

Статуя росла так быстро, что мы едва успевали укорачивать ее, но без четверти шесть, когда первые лучи солнца прорезали небосвод, нам все-таки удалось опередить эту заразу.

Доктор Блэкетт наблюдал, как мы раскромсали последние фрагменты статуи.

— Там, в рокарии, есть вполне себе гармоничная поросль. Может, хоть ее пощадите?

Я вытер с лица пот и ржавчину, покачал головой:

— О нет, док. Мне очень жаль, но поверьте, одного раза достаточно.

Блэкетт сочувственно кивнул и мрачно уставился на груды железного лома — все, что осталось от статуи.

Кэрол, выглядевшая немного ошеломленной всем происходящим, разливала нам кофе и бренди. Когда мы откинулись на спинки шезлонгов, руки и лица наши чернели от металлических опилок и ржавчины. Усмехнувшись про себя, я подумал, что уж теперь-то никто не посмеет упрекнуть Комитет Искусств в том, что он не посвящает себя проектам всецело.

Я отправился на заключительную экскурсию по саду и выполол поросль, упомянутую Блэкеттом, а затем встретил местного подрядчика, прибывшего со своим грузовиком. Ему и двум его людям потребовался час, чтобы погрузить металлолом — полторы тонны на круг, не меньше — в машину.

— Что мне с этим делать? — спросил он, забираясь в кабину. — Отвезти в музей?

— Нет! — почти крикнул я. — Избавьтесь от него. Закопайте где-нибудь — или, еще лучше, расплавьте. Как можно скорее!

Когда они ушли, мы с Блэкеттом прошлись по саду. Сад выглядел так, словно в него угодил осколочный снаряд. Повсюду — огромные ямы, а та трава, которую не вырвала статуя, была вытоптана нами. Железные опилки усыпали землю, слабая рябь потерянных нот звенела в воздухе.

Блэкетт наклонился и зачерпнул пригоршню опилок.

— Семена зла, друг мой, — сказал он, давая им просыпаться сквозь пальцы. — Уверен, уже завтра вы проснетесь под мессу си минор — и увидите новые всходы. Впрочем, надеюсь, на этом все закончится.

Он был далек от истины как никогда.

Лоррейн Дрексел подала на нас в суд. Должно быть, она наткнулась на газетные репортажи и решила, что это отличная возможность. Не знаю, где она пряталась, но ее адвокаты материализовались достаточно быстро, размахивая оригиналом контракта и указывая на пункт, в котором мы гарантировали защиту статуи от любого ущерба, который мог быть нанесен ей вандалами, домашним скотом или другими общественными явлениями. Ее главное обвинение касалось ущерба, нанесенного ее репутации, — если бы мы решили не выставлять статую на всеобщее обозрение, стоило бы тихо отправить ее на склад, а не открыто расчленить, а затем продать обломки торговцу металлоломом. Это преднамеренное оскорбление, как настаивали ее адвокаты, тянуло на комиссионные по меньшей мере в пятьдесят тысяч долларов.

На предварительных слушаниях мы вскоре поняли, что, как ни абсурдно, наша одна-единственная существенная трудность состояла в том, чтобы доказать всем не-очевидцам, что статуя действительно росла. Получив небольшую отсрочку, мы с Рэймондом попытались узнать, что стало с кусками творения. Все, что удалось найти, — три маленькие стойки, без намека на разрастание, ржавеющие в песке на краю одной из свалок в Ред-Бич. Видимо, подрядчик к моим увещеваниям прислушался — и отправил-таки остальную часть статуи на сталелитейный завод для переплавки.

Что ж, оставалось лишь занять глубокую оборону. Мы с Рэймондом засвидетельствовали, что статуя начала расти, а затем Блэкетт выступил в суде с длинной проповедью о том, что, по его мнению, являлось музыкальным недостатком творения Дрексел. Судья, сварливый и вспыльчивый старик-традиционалист, сразу решил, что мы пытаемся его одурачить — так что проиграли мы, не успев толком вступить в разбирательства. Окончательное решение было вынесено только через десять месяцев после того, как мы впервые открыли статую в центре Алых Песков, и приговор не был неожиданным. Лоррейн Дрексел отсудила у нас тридцать тысяч долларов.

— Похоже, надо было все-таки соглашаться на пилон, — сказал я Кэрол, выходя из зала суда. — Даже со ступенчатой пирамидой вышло бы меньше хлопот…

— Ничего страшного, — храбро отозвалась она. — По крайней мере, со статуей покончено.

Я смотрел на крыши Алых Песков, думая о тридцати тысячах долларов и гадая, придется ли мне платить их из своего кармана. Здание суда было новым, и, по неприятной иронии судьбы, наше дело слушалось там первым. Большая часть пола и штукатурки еще не была закончена, за балконом все еще высились строительные леса. Я стоял на открытой стальной перекладине; одним или двумя этажами ниже кто-то, должно быть, вбивал заклепку в одну из балок, потому что она вибрировала под ногами.

Потом я заметил, что нигде не слышно звуков клепки и что движение под ногами — не столько вибрация, сколько низкий ритмичный пульс.

Я наклонился и прижал руки к балке. Присоединившийся к нам Рэймонд Мэй и секретарша с любопытством наблюдали за мной.

— Мистер Гамильтон, что случилось? — спросила Кэрол.

— Рэймонд, — спросил я, — как давно они начали возводить это здание? Во всяком случае, стальной каркас?

— Думаю, месяца четыре назад. А что такое?

— Четыре, — медленно кивнул я. — Скажи-ка, сколько времени, по-твоему, потребовалось бы любому случайному куску металлолома, чтобы пройти через сталелитейный завод и вернуться в оборот?

— Годы, если он валялся не на тех свалках.

— А если бы он прибыл прямо на завод?

— Месяц или около того. Даже меньше.

Я засмеялся, указывая на балку:

— Ну-ка прикоснись к ней. Давай, попробуй.

Нахмурившись, он опустился на колени и прижал руки к балке. Уставился на меня во все глаза — и мой смех оборвался.