И снова прошлой ночью, когда налетел ветер со стороны Западной Лагуны, я услышал обрывки музыки статуй, возносивших дифирамбы Ланоре Гален. Идя по медному песку к рифам, где растут звуковые скульптуры, я бродил в темноте среди металлических садов, в поиске голоса Ланоры. Сейчас никто не ухаживает за скульптурами, и большинство из них уже похоронил под собой песок, но, повинуясь импульсу, я срезал спираль и отнес ее на свою виллу, посадив в кварцевую грядку под балконом. Всю ночь та пела мне, ведя рассказ о Ланоре — и о той странной музыке, которую она играла сама себе.
Должно быть, я впервые увидел Ланору Гален в галерее Джорджа Неверса на Бич-Драйв чуть больше трех лет назад. Каждое лето в разгар сезона в Алых Песках Джордж устраивал для туристов специальную выставку звуковой скульптуры. Как-то утром, вскоре после открытия, я сидел в своей большой статуе «Нулевая Орбита» и подключал стереоусилители, когда Джордж вдруг кашлянул в микрофон, и звук, похожий на раскат грома, едва не оглушил меня.
Со звенящей, точно гонг, головой я вылез из скульптуры, готовый наброситься на Джорджа и приложить его чем-нибудь потяжелее, но он, приложив изящный кончик пальца к губам, одарил меня тем взглядом, который между художником и дилером говорит: «Вот идет богатый клиент».
Скульптуры у входа в галерею начали гудеть, когда кто-то вошел, но солнечный свет, отраженный от капота белого «роллс-ройса» снаружи, заслонил дверной проем. Потом я увидел ее, склонившуюся над стендом с художественными каталогами, а за ней — ее секретаршу, высокую француженку с сумочкой в руках. Она была почти такой же величины знаменитость, как и ее распорядительница.
«Здесь Ланора Гален, — подумал я, — неужто все наши мечты сбудутся?» На ней был холодный, как лед, лоскуток голубого шелка, замерцавший, когда она двинулась к первой статуе, а также шляпа из черных фиалок и громоздкие темные очки, скрывавшие лицо, — сущий кошмар для хроникеров. Пока она стояла у статуи, одной из неистовых путаниц Арчи Пенко, похожей на велосипедное колесо без обода, слушая, как вибрируют и воют спицы, мы с Неверсом невольно оперлись на крыло моей скульптуры.
В целом, пожалуй, верно, что самый оклеветанный вид на Земле — это богатый покровитель современного искусства. Над ними смеется публика, их эксплуатируют дилеры, даже художники считают их просто мешками с деньгами. Прекрасная коллекция звуковых скульптур Ланоры Гален на крыше ее венецианского палаццо и щедрые покупки на миллионы долларов, разбросанные по ее квартирам в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, дарили свободу и жизнь многим скульпторам, но мало кто испытывал к мисс Гален благодарность.
Неверс что-то колебался, поэтому я толкнул его локтем.
— Пошли, — пробормотал я. — Судный день настал, так что — пойдем.
Неверс холодно повернулся ко мне, по-видимому впервые заметив мои запачканные ржавчиной брюки и трехдневную щетину.
— Мильтон! — рявкнул он. — Бога ради, исчезни! Смойся через черный ход! — Он мотнул в сторону моей скульптуры головой. — И выключи эту безумную штуку! Кто тебя вообще сюда пустил?!
Секретарша Ланоры, Мими Шарко, заметила нас в конце галереи. Джордж выпятил четыре дюйма безупречной манжеты и качнулся вперед с широкой, как бульдозер, улыбкой. Я попятился за свою скульптуру, не собираясь уходить и позволять Неверсу сбить мою цену только ради того, чтобы продать мое же творчество Ланоре Гален.
Джордж расшаркивался по всей галерее, не обращая внимания на презрительную усмешку мисс Шарко. Он подвел Ланору к одному из экспонатов и стал возиться с пультом управления, выбирая альтовый ключ, который лучше всего резонировал бы с тонами ее собственного тела. К несчастью, той статуей был «Гранд-Финал» Сигизмунда Любича, приземистый идол с бычьей шеей, похожий на огромную жабу, распевающую брачную песнь. Старый железнодорожный магнат мог бы захотеть себе нечто подобное, но реакция на нее Ланоры была подобна реакции тепловоза на бабочку.
Они перешли к другой скульптуре, и Мими Шарко указала на шофера в белых перчатках, стоявшего у «роллс-ройса». Шофер сел в машину и повел ее по улице, увлекая за собой пляжную толпу, которая начала собираться у галереи. Теперь, когда я мог ясно видеть Ланору на фоне твердых белых стен, я прытко нырнул в рабочий отсек «Орбиты» и стал внимательно следить за ней сквозь плетеные медные спирали.
Конечно, я все уже знал о Ланоре Гален. Тысячи глянцевых журналов до тошноты каталогизировали ее странную неочевидную красу, ее приступы меланхолии и навязчивые скитания по столицам мира. Ее недолгая карьера киноактрисы рано пошатнулась — не столько из-за ее скромных, но всегда интересных талантов, сколько из-за простой неспособности к физическому проявлению. По жуткой иронии судьбы, после того как крупная автомобильная авария серьезно повредила ее лицо, она добилась необычайного успеха. Этот странно искаженный профиль и нервный взгляд заполняли кинотеатры от Парижа до Пернамбуку. Не в силах вынести свой образ, дань уважения маститым пластическим хирургам, Ланора внезапно бросила карьеру и стала ведущей меценаткой изящных искусств. Подобно Гарбо в 40-х и 50-х годах, она неуловимо порхала по колонкам светской хроники и ярким страницам в бесконечном бегстве от самой себя.
Ее лицо было ключом к разгадке. Когда она сняла солнцезащитные очки, я увидел странную тень, упавшую на нее — да так и застывшую на гладкой белой коже. В ее сланцево-голубых глазах мерцал мертвый блеск, у рта залегла тревожная складка. В общем, у меня было смутное впечатление чего-то нездорового — как от человека с тайным пороком.
Неверс включал скульптуры направо и налево, как сумасшедший фокусник, и шум от их сенсорных клеток стоял такой, что и Вавилон бы возрыдал. Некоторые статуи реагировали на загадочное присутствие Ланоры, другие — на Неверса и секретаршу Шарко.
Ланора медленно покачала головой, сжав губы. Шум раздражал ее.
— Мистер Неверс, — сказала она своим слегка хриплым голосом. — Все это очень умно, но голова от ваших выдумок страшно болит. Хочется чего-то не столь громкого, более, скажем так, личного.
— Конечно, мисс Гален, — поспешно согласился Неверс, затравленно озираясь. Он слишком хорошо знал, что звуковая скульптура сейчас приближалась к апогею своей абстрактной фазы; скоро звук сольется в одну нестерпимую для уха ноту о дюжине тонов. Ясное дело, ничто в галерее ее не устроило — ни моцартовское рондо, ни квартеты Веберна, и я догадался, что она, устав от того, что приобрела раньше, решила закинуть удочку в более дешевые галереи по типу той, что была в нашем популярном туристическом местечке — в Алых Песках.
Смерив задумчивым взглядом мою «Нулевую Орбиту», задвинутую на задворки галереи, за стол Неверса, Ланора, наверное, и не подозревала, что я прячусь внутри. Внезапно осознав, что возможность продать статую проклюнулась самым чудесным образом, я скорчился в рабочем отсеке — и тяжело задышал, активируя сенсорные контуры.
Статуя мигом ожила. Около двенадцати футов высотой, она имела вид огромного металлического тотема, увенчанного двумя геральдическими крыльями. Микрофоны на концах крыльев были достаточно мощными, чтобы улавливать дыхательные шумы на расстоянии двадцати футов. В фокусе были сразу четыре человека, и статуя стала испускать серию низких ритмичных импульсов.
Увидев, что статуя отвечает ей, Ланора с интересом подошла. Неверс испуганно попятился, забрав с собой Мими Шарко, оставив нас с Ланорой вдвоем, разделенных тонкой металлической оболочкой и тремя футами вибрирующего воздуха. Нащупывая какой-то способ расширить резонанс, я ослабил контроль над роликами, поднимавшими громкость. Нейрофоника никогда не была моей сильной стороной — я считаю себя, в старомодном смысле, скульптором, а не электриком, — и статуя была оборудована только для воспроизведения простой последовательности аккордовых вариаций звукового профиля в фокусе.
Зная, что Ланора скоро поймет, что репертуар статуи слишком ограничен для нее, я взял ручной микрофон, используемый для проверки цепей, и под влиянием момента начал напевать припев из «Креольского любовного призыва». Переинтерпретированные звуковыми ядрами, а затем переданные через громкоговорители, убаюкивающие переливы мотивчика оказались приятно успокаивающими, электронные сверхтоны маскировали мой голос и усиливали эмоциональный отклик. Я даже загордился — все-таки моя статуя была оценена в пять тысяч долларов, и даже вычет девяностопроцентной комиссии Неверса оставлял мне немного деньжат на проезд домой.
Подойдя к статуе, Ланора слушала ее неподвижно, широко раскрыв глаза от изумления, вероятно полагая, что она отражает, как зеркало, ее субъективные впечатления о себе. Мой же ускоряющийся пульс вздымал темп на недостижимые величины, и я повторял припев раз за разом, меняя подъем басов для имитации кульминации.
Вдруг сквозь люк я увидел черные лакированные туфли Неверса. Сделав вид, что протягивает руку к пульту управления, он резко постучал по статуе — я и замолк.
— Не надо, пожалуйста! — вскрикнула Ланора, когда звуки стихли. Она неуверенно огляделась. Мими Шарко подошла поближе со странно настороженным выражением лица.
Неверс колебался.
— Конечно, мисс Гален. Эта штука все еще требует настройки, и вам лучше…
— Я возьму ее, — отрезала Ланора. Нацепив темные очки, она повернулась и поспешила прочь из галереи, пряча лицо.
Неверс смотрел ей вслед.
— Бога ради, что случилось? С мисс Гален все в порядке?
Мими Шарко достала из синей крокодиловой сумочки чековую книжку. Сардоническая ухмылка заиграла на ее губах, и через спираль я мельком, но проницательно взглянул на ее отношение к Ланоре Гален. Именно тогда, думаю, я осознал, что Ланора, может быть, не просто еще одна скучающая дилетантка.
Шарко посмотрела на часы — золотая горошина висела на ее тощем запястье.
— Деньги будут переведены сегодня, ровно в три часа. Теперь, прошу, озвучьте цену.
Неверс спокойно ответил:
— Десять тысяч долларов.
Задыхаясь, я вылез из статуи и беспомощно зашипел на Неверса.
Мими Шарко удивленно взглянула на меня, хмурясь от вида моего грязного облачения. Неверс яростно, с размаху, наступил мне на ногу.
— Естественно, мадемуазель, наши цены скромны, но, как видите, мсье Мильтон — творец из начинающих.
Мими глубокомысленно кивнула.
— Так это скульптор? Слава богу. Я-то уже подумала, что он в этой статуе живет.
Когда она ушла, Неверс закрыл галерею на весь день. Он снял пиджак и взял со стола бутылку абсента. Откинувшись на спинку кресла, он слегка дрожал от нервного истощения.
— Скажи, Мильтон, ну разве ты не в неоплатном долгу передо мной? — спросил он.
В ответ я похлопал его по спине.
— Джордж, ты был великолепен! Когда поедешь в Париж — успех будет сопутствовать тебе во всем, клянусь короной Екатерины Великой. Десять тысяч долларов! — Я обошел статую по кругу, любуясь ей напоследок. — Такие суммы мне нравятся. Как насчет аванса моей доли?
Неверс угрюмо посмотрел на меня. В мыслях он наверняка был уже на улице Риволи, своими вощеными ручонками хватаясь за полотна Леонардо. Окинув статую критическим взглядом, он содрогнулся.
— Ну и женщина. Вкуса у нее нет никакого, это очевидно. Ты, я смотрю, восстановил ей запоминающую спираль? Ария из «Тоски» прозвучала отлично — я и не знал, что у статуи в репертуаре она есть.
— А вот и нет ее там, — лукаво ответил я, усаживаясь прямо на стол. — Это был я. Не совсем Карузо, признаю, но ведь Карузо как скульптор никуда не годился, и…
— Что? — Неверс вскочил со стула. — Хочешь сказать, ты использовал ручной микрофон? Ты дурак!
— Какое это имеет значение? Она и не узнает.
Неверс упал лбом на столешницу, стукнул по ней кулаком.
— Да расслабься ты, — посоветовал я. — Ланора не из тех, кто оформляет возвраты.
Ровно в 9:01 следующего утра зазвонил телефон.
Когда я ехал на пикапе в Западную Лагуну, в ушах у меня еще стояли слова Неверса:
— …шесть международных черных списков! Потенциальное судебное разбирательство за искажение информации! Ты бы знал, сколько меда мне пришлось пролить в уши этой секретутке!
Да, бедолаге и впрямь пришлось горячо извиняться перед Мими Шарко и заверять ее, что издаваемый статуей монотонный гул — совсем не то, что должно звучать. Очевидно, при транспортировке повредили цепь, и теперь сам скульптор приедет, чтобы все исправить.
Обходя лагуну по пляжной дороге, я посмотрел на особняк Гален, абстрактный летний дворец, живо напомнивший мне дизайн Фрэнка Ллойда Райта для экспериментального универмага. Террасы выступали под всеми углами, всюду в опаляющем свете пустыни полыхала хромированная сталь, время от времени какая-нибудь звуковая скульптура уныло гудела, как будто для самой себя.
Мими Шарко встретила меня в вестибюле и повела вверх по широкой стеклянной лестнице. Стены были увешаны картинами Дали и Пикассо, моей же статуе было отведено почетное место в дальнем конце южной террасы, которая была размером с теннисный корт, без перил и даже без защитной сетки, и выступала над лагуной на фоне горизонта Алых Песков. Вся мебель на ней была сгруппирована в центре, образуя квадратный островок комфорта.
Бросив сумку с инструментами, я сделал вид, что разбираю панель управления, и поиграл с усилителем так, что статуя издала серию отрывистых звуковых всплесков. Огляделся по сторонам. На террасе была выставлена добрая дюжина статуй — по большей части раннего периода, родом из семидесятых, когда скульпторы закладывали в них то ритмичный лязг, то собачий лай, а галереи и общественные площади по всему миру днем и ночью переполнялись эхом от грохота и глухих ритмичных ударов.
— Есть успехи?
Я обернулся и увидел Ланору Гален. Никем не замеченная, она пересекла террасу и теперь стояла, уперев руки в бока, с интересом наблюдая за мной. В черном бикини, с распущенными по плечам светлыми волосами, она выглядела более расслабленной, но темные очки все еще скрывали ее лицо.