Первым сбой заметил я. За ходом пьесы в тот момент никто из нас особенно пристально не наблюдал. Я растянулся с кроссвордом перед огнем, заботливо поворачивая мясо и раздумывая над вопросом номер 17 по вертикали: «О чем рассказали антикварные часы?» Хелен же подшивала старую нижнюю юбку и поднимала голову только тогда, когда экран занимал третий главный персонаж — крепкий юнец с тяжелым подбородком, 42-дюймовой шеей и басистым голосом. Пьеса «Мои сыновья, мои сыновья» — ночная мелодрама из тех, что Второй канал крутил по четвергам на протяжении всех зимних месяцев, — шла уже почти час. Сдвиг случился где-то в третьей сцене третьего акта, сразу после того, как старик-фермер узнает, что сыновья потеряли к нему всяческое уважение. Пьесу, должно быть, записали целиком на пленку, и получилось весьма забавно, когда за горестными стенаниями старика последовал эпизод пятнадцатиминутной давности, в котором старший сын колотит себя в грудь и взывает к высоким материям. Один инженер где-то только что остался без работы.
— Перепутали бобины, — сказал я Хелен. — Мы это уже видели.
— Неужели? — отозвалась она, поднимая голову. — Я не смотрела. Постучи по телевизору.
— Подожди. Сейчас они начнут извиняться.
Хелен уставилась на экран.
— А по-моему, мы этого не видели. Нет, точно не видели. Успокойся.
Я пожал плечами и вернулся к 17-му вопросу по вертикали, рассеянно выбирая между песочными и водяными часами. На экране тянулась все та же сцена: старик буйствовал над своей репой и в отчаянии призывал Мамочку. В студии, похоже, решили еще раз прокрутить эпизод до конца и сделать вид, что никто ничего не заметил. Тем не менее они уже отстали от собственного графика на пятнадцать минут.
Через десять минут все повторилось.
— Интересно, — протянул я, приподнимаясь. — Они что, ничего не заметили? Не уснули же там все!
— В чем дело? — спросила Хелен, отрываясь от корзинки с рукоделиями. — Что-то не так с телевизором?
— Думал, ты смотришь. Я уже говорил, мы видели этот эпизод раньше. Теперь они прокручивают его в третий раз.
— Да ничего подобного, — уперлась Хелен. — Я совершенно уверена. Ты, наверно, просто зачитался.
— Упаси Господь. — Я уже не отрывал глаз от экрана, ожидая появления смущенного, красного как рак ведущего, который, оторвавшись от сэндвича, пробормочет что-нибудь невнятно-извиняющееся. Не в моих привычках хвататься за телефон при малейшей неточности в метеопрогнозе, но я не сомневался, что в этот раз тысячи телезрителей посчитают своим долгом заблокировать студийный коммутатор на всю ночь. И для любого прыткого шутника с конкурирующей станции такой прокол станет настоящим подарком.
— Ты не против, если я переключусь на другую программу? — спросил я у Хелен. — Посмотрим, нет ли там чего-то еще.
— Не надо. Сейчас самая интересная часть. Ты только все испортишь.
— Дорогая, ты ведь все равно не смотришь. Обещаю, я только на секундочку перескочу и сразу же вернусь.
На Пятом канале компания из трех профессоров и какой-то хористки разглядывала римский горшок. Ведущий, этакий оксфордский дон с тихим, вкрадчивым голосом, умничал по поводу сусеков, которые надо бы поскрести. Профессора, похоже, пребывали в замешательстве, а вот девушка вроде бы точно знала, что именно попадает в горшок, но не осмеливалась озвучить свою мысль.
На Девятом канале в студии много смеялись и какая-то толстуха в шляпе-колесе принимала приз — спортивный автомобиль. Женщина нервно прятала лицо от телевизионной камеры и угрюмо поглядывала на машину. Ведущий открыл перед ней дверцу, и я уже ждал, попытается ли она забраться на сиденье, когда снова вмешалась Хелен:
— Гарри, не будь жадиной. Ты же просто развлекаешься.
Я переключился на Второй канал. Там шла все та же сцена, только теперь она приближалась к концу.
— А теперь смотри, — сказал я Хелен. Обычно до нее доходит только с третьего раза. — И отложи свое шитье, оно действует мне на нервы. Господи, я уже знаю все это наизусть!
— Ш-ш-ш! — отозвалась Хелен. — Ты можешь помолчать?
Я закурил сигарету и улегся поудобнее, ожидая дальнейшего развития событий. Крепко же им придется извиняться! Два холостых прогона по 100 фунтов стерлингов за минуту выльются в приличную кучу дублонов.
Сцена завершалась — старик уперся хмурым взглядом в собственные сапоги, надвигались сумерки и… мы вернулись к тому, откуда начинали.
— Фантастика! — сказал я, поднимаясь, чтобы смести снежок с экрана. — Невероятно.
— Вот уж не знала, что тебе такое по душе, — спокойно заметила Хелен. — А ведь раньше не нравилось. — Она взглянула мельком на экран и снова занялась своей юбкой.
Я посмотрел на нее настороженно. Миллион лет назад я бы, наверно, вырвался с завываниями из пещеры и бросился под ближайшего динозавра. Опасностей, окружающих неустрашимого супруга, с тех пор не убавилось.
— Дорогая, — терпеливо, стараясь сдержать раздражение и не сорваться на крик, объяснил я, — на случай, если ты не заметила, они уже в четвертый раз повторяют одну и ту же сцену.
— В четвертый раз? — недоверчиво повторила Хелен. — Они ее повторяют?
Я уже представлял студию, заполненную ведущими и техниками, потерявшими сознание у своих микрофонов и ламп и не замечающими, что автоматическая камера снова и снова запускает одну и ту же бобину. Жутковато, но маловероятно. Ведь кроме них есть еще критики, агенты, спонсоры и, что непростительно, сам драматург, которые взвешивают каждое слово и каждую минуту в своих собственных денежках. После завтрашних заголовков им всем будет что сказать.
— Сядь и перестань дергаться, — сказала Хелен. — Ты что, свою игрушку потерял?
Я пошарил вокруг подушек и провел ладонью по ковру под софой.
— Сигарета. Должно быть, бросил в камин. Не мог же я ее выронить.
Я повернулся к телевизору и переключился на викторину с призами, отметив время, 9:03, чтобы успеть вернуться на Второй канал в 9:15. Надо же услышать их объяснения.
— Тебе же вроде бы понравилась пьеса, — сказала Хелен. — Почему переключил?
Я бросил на нее взгляд, который в нашей квартире называется испепеляющим, и откинулся на спинку софы.
Перед камерами уже знакомая мне толстуха карабкалась по пирамиде вопросов на кулинарную тему. Публика вела себя сдержанно, но ажиотаж возрастал. В конце концов она, ответив на последний вопрос, сорвала джек-пот, и зрители разразились криками и затопали ногами как сумасшедшие. Ведущий провел победительницу через сцену к еще одной спортивной машине.
— У нее их скоро будет полная конюшня, — бросил я Хелен.
Толстуха всплеснула руками и, нервно улыбаясь от смущения, неловко подергала полы шляпы.
Жест показался мне смутно знакомым.
Я подскочил и переключился на Пятый канал. Участники викторины все так же сурово смотрели на римский горшок.
И тут я стал понимать, что происходит.
Повторялись все три программы.
— Хелен, — бросил я через плечо. — Не принесешь виски с содовой?
— А что случилось? Спину потянул?
— Быстро! Быстро! — Я пощелкал пальцами.
— Подожди минутку. — Она поднялась и вышла в буфетную.
Я посмотрел на часы — 9:12 — и переключил внимание на пьесу. Хелен вернулась в гостиную и поставила что-то на край столика.
— Вот, держи. Ты в порядке?
Я думал, что уже готов ко всему, но этот сбой, очевидно, оказался неподъемным для меня сюрпризом. Я вдруг обнаружил, что лежу на софе, и первым делом потянулся за стаканом.
— Куда ты его поставила?
— Что поставила?
— Скотч. Ты принесла его пару минут назад и поставила на стол.
— Тебе, наверно, приснилось, — мягко сказала она и, подавшись вперед, продолжила смотреть пьесу.
Я отправился в буфетную, нашел бутылку и, наливая скотч в стакан, заметил, что часы над раковиной показывают 9:07. «Отстают на час», подумал я. Но на наручных часах было 9:05, а они всегда шли точно. Столько же, 9:05, показывали и еще одни часы, те, что стояли на каминной полке.
Но прежде чем начать беспокоиться всерьез, требовалось получить подтверждение.
Сосед сверху, Мьюливейни, открыл дверь сразу, как только я постучал.
— Привет, Бартли. Штопор?
— Нет, нет. Скажи мне время. У нас часы как будто спятили.
Он поднял руку.
— Почти десять минут.
— Десять минут десятого или одиннадцатого?
Мьюливейни снова посмотрел на часы.
— Десятого. А что случилось?
— Не знаю. Может, у меня уже… — начал я. И остановился.
Сосед с любопытством на меня посмотрел. В комнате, за спиной у него, прогремели аплодисменты, остановленные затем мягким, елейным голосом ведущего в студии.
— Эта программа давно идет? — спросил я.
— Минут двадцать уже. А ты разве не смотришь?
— Нет, — сказал я и небрежно добавил: — У тебя с телевизором ничего не случилось?
Он покачал головой:
— Нет, ничего. А что?
— Мой за собственным хвостом гоняется. Ладно, спасибо.
— О’кей. — Мьюливейни проводил меня взглядом и, закрывая дверь, пожал плечами.
Я вошел в коридор, поднял трубку телефона и набрал номер.
— Привет, Том. — Том Фарнольд работал в офисе за соседним столом. — Том, это Гарри. Что у нас со временем?
— Либералы вернулись, вот что у нас со временем.
— А если серьезно?
— Сейчас гляну. Двенадцать минут десятого. Кстати, ты нашел те пикули в сейфе?
— Да, нашел. Спасибо. Послушай, Том, у нас тут какая-то ерунда творится. Смотрели пьесу Диллера по Второму каналу, а потом…
— Я сам ее сейчас смотрю. Давай побыстрее.
— Да? Смотришь? И как ты объяснишь всю эту штуку с повторами? И то, что часы застревают между девятью и четвертью десятого?
Том рассмеялся.
— Вот уж не знаю. Может, тебе стоит выйти и хорошенько потрясти дом?
Размышляя, как объяснить происходящее, я потянулся за стаканом, который поставил на столик в коридоре, и… обнаружил, что снова лежу на софе, держу в руках газету с кроссвордом, смотрю на вопрос номер 17 по вертикали и думаю о старинных часах.
Я встряхнулся и посмотрел на Хелен. Она спокойно сидела со своей корзинкой. По телевизору шла слишком хорошо знакомая пьеса, и часы на каминной полке все еще показывали начало десятого.
Я вышел в коридор и снова, стараясь не паниковать, позвонил Тому. Непонятно как, некий отрезок времени попал в круговорот вместе со мной.
— Том, — быстро заговорил я, как только он снял трубку, — я не звонил тебе пять минут назад?
— А кто это?
— Гарри. Гарри Бартли. Извини, Том. — Я помолчал, мысленно перефразируя вопрос так, чтобы он звучал понятнее и вразумительнее. — Ты не звонил мне пять минут назад? У нас тут были кое-какие проблемы на линии.
— Нет, я не звонил. Кстати, ты забрал пикули, которые я оставил для тебя в сейфе?
— Да, спасибо, — ответил я, начиная паниковать. — Скажи, а ты пьесу смотришь?
— Да, смотрю. И пойду досматривать. Пока.
Я прошел в кухню, встал перед зеркалом и долго, пристально смотрел на себя. Из-за трещины на стекле одна половина лица опустилась на три дюйма относительно другой, но, кроме этого, никаких других признаков психоза я не заметил. Взгляд твердый, пульс ровный, семьдесят с небольшим, никакого нервного тика и липкого пота. Все вокруг выглядело слишком надежным и аутентичным, чтобы быть сном.
Я подождал с минуту, потом прошел в гостиную и сел. Хелен смотрела пьесу.
Я подался вперед и повернул ручку. Картинка погасла и исчезла.
— Гарри, я же смотрю! Не выключай.
Я встал и подошел к ней.
— Милая, послушай, пожалуйста, меня. Очень внимательно. Это важно.
Она нахмурилась, отложила шитье и взяла меня за руки.
— По какой-то причине, не знаю почему, мы оказались в некоей круговой временной ловушке. Ты этого не сознаешь, и никто этого не сознает.
Хелен посмотрела на меня изумленно.
— Гарри, — начала она, — о чем ты…
— Хелен! — Я взял ее за плечи. — Слушай! Последние два часа происходит повторение временного интервала продолжительностью примерно в 15 минут. Часы запнулись в промежутке от девяти до четверти десятого. Пьеса, которую ты смотришь…
— Гарри, дорогой… — Она посмотрела на меня и беспомощно улыбнулась. — Ты ведешь себя глупо. Включи снова, будь добр.
И я сдался.
Включив телевизор, я первым делом пробежал по всем каналам — посмотреть, не изменилось ли что.
Участники викторины по-прежнему сверлили глазами горшок, толстуха снова выиграла спортивный автомобиль, старик-фермер все так же разражался трагическими тирадами. На Первом канале два журналиста интервьюировали некоего ученого, появлявшегося в популярных образовательных программах.
— Какими будут последствия этих извержений густого газа, пока что сказать невозможно. В любом случае абсолютно никаких причин для беспокойства нет. Эти облака обладают массой, и, на мой взгляд, мы вполне можем ожидать множества необычных оптических эффектов вследствие гравитационного отклонения ими идущего от солнца света.
Он принялся играть набором цветных целлулоидных шариков, бегающих по концентрическим металлическим кольцам, и возиться с установленной у зеркала на столе волновой кюветой.
— Что вы можете сказать об отношениях между светом и временем? — спросил один из журналистов. — Если я правильно помню теорию относительности, они ведь довольно тесно связаны. Уверены, что нам не понадобится еще одна, дополнительная стрелка на часах?
Эксперт с умным видом улыбнулся.
— Полагаю, мы обойдемся без таких крайних мер. Время — штука сложная, но, я в этом уверен, наши часы не побегут вдруг назад или в сторону.
Я слушал его рассуждения до начала протестов со стороны Хелен, а потом переключил телевизор на пьесу и вышел в коридор. Этот идиот понятия не имел, о чем говорит. Лишь одно оставалось непонятным: почему только я один понимаю, что происходит. Может быть, мне удалось бы убедить в своей правоте Тома, но для начала его нужно было завлечь сюда.