Все, что можно было собрать на Уоррена Холта по открытым источникам, я собирал три дня в архиве Бюро и в открытой библиотечной картотеке. Сам, без помощников, запросов через картотеку Бэкстера, ни единой бумаги, проходящей через чужие руки. Томпсон знал и не вмешивался.

Публичная личность Холта была тщательно выстроена, словно отрежиссированый спектакль для долгой официальной жизни в этом городе.

Итак что там? Уоррен Седгвик Холт. Пятьдесят восемь лет.

Партнер юридической фирмы «Холт энд Дэвис», три офиса в Вашингтоне на Коннектикут-авеню, в Нью-Йорке на Мэдисон, в Майами в районе Брикелл. Специализация международное корпоративное право, регистрация иностранных компаний, банковские операции через офшорные юрисдикции, представление интересов клиентов в антимонопольных и налоговых разбирательствах.

Список клиентов наглухо запечатан адвокатской тайной, в открытом доступе только публичные дела, которых, разумеется, у такой фирмы немного и они тщательно отобраны для прессы.

Биография складывалась ровно, без единой шероховатости, подобно хорошо выложенной кладке из обтесанного камня.

Йельский колледж, выпуск тысяча девятьсот тридцать седьмого года, отделение политических наук. Йельская юридическая школа, выпуск сорокового.

С сорок первого по сорок пятый служба в Управлении стратегических служб, OSS, разведка военного времени. Это та самая специфическая организация, из которой после войны вылупилось ЦРУ.

Чем именно занимался Холт в OSS в открытых документах не написано. Известно только направление — европейский театр, отдел, связанный с финансовой разведкой союзников и работой с эмигрантскими капиталами.

Это значило, что он умел отслеживать деньги через юрисдикции, отмывать, переводить и прятать. Это была его настоящая специальность задолго до того, как он начал зарабатывать на ней частной практикой.

После войны четыре года в Государственном департаменте, экономическое управление, ниточка вела все к той же Латинской Америке, в тени которой через двадцать лет всплывет Корвин и техасская афера с наркотиками на рыбном траулере. Затем уход на частную практику, начало пятидесятых.

Партнерство в «Холт энд Дэвис» с пятьдесят пятого. С тех пор ровный карьерный рост без рывков, образцовый, радость для любого кадровика.

Член клуба «Космос» с пятьдесят восьмого года.

«Космос» это не просто частный клуб. Это вашингтонская инфраструктура.

Старое здание на Массачусетс-авеню, основан в восьмидесятых годах прошлого века Джоном Уэсли Пауэллом и небольшим кругом ученых. Сейчас в нем состояли министры, послы, директора крупных научных учреждений, нобелевские лауреаты, тогдашние и будущие.

Прием по рекомендации, ежегодные взносы, мужской дресс-код, разговоры не для протокола. Туда не приходят выпить, а приходят знакомиться с нужными людьми и вести тихие беседы за плотными портьерами и обедом в столовой с гербом клуба на скатертях. Холт был членом клуба уже пятнадцать лет.

Семья тоже выстроена под публичный образ. Жена, Анна Холт, в девичестве Лангфорд, из старой бостонской семьи, мать троих детей, попечитель Национальной картинной галереи.

Старший сын выпускник Принстона, на государственной службе, второй сын врач в Балтиморе, дочь учится в Уэллсли. Дом в Джорджтауне на О-стрит, кирпичный, девятнадцатого века, три этажа, въезд во двор. Жена держала открытые приемы по средам.

Никаких судимостей. Ни одного публичного скандала. Ни единой газетной строчки в тоне, отличном от ровного уважения.

На фотографиях в светской хронике всегда в темном костюме, гладко выбрит, седые волосы аккуратно зачесаны, легкая усмешка одним углом рта, рука на спинке стула жены. Человек-тефлон. Все, что брошено грязного в его сторону за тридцать лет публичной жизни, соскользнуло, не оставив пятна или жирной полосы.

Я разложил на столе перед собой все, что собрал, и долго смотрел.

Холт не Олридж. Тот офицер, предположительно исполнитель среднего звена, посредник, который отвечал за отношения с картелем, наемниками и заказчиками. Олридж читал Вегеция и вязал римские узлы.

А вот Холт не вязал узлов. Он сидел в клубе «Космос» и обедал с теми, чьи имена не говорят вслух. Он на ступень выше, на том уровне, до которого не добрался Стэнтон и про который Стэнтон говорил Агилере, что выше он не знает и не хочет знать.

И при всем этом Холт не мог быть на самом верху.

Я перебирал его биографию снова и снова, разыскивая его руководителя. Но картина выходила однозначная.

Холт тоже крупный узел связи в структуре Реестра, но далеко не последний. Связной первого круга.

Тот, кто переводит распоряжения сверху и запускает деятельность посредников. Тот, через кого проходят счета. Над ним был еще один уровень, те, кому он передавал отчеты и от кого получал указания. И вот их имен в открытых картотеках не было.

Их я мог увидеть только так следя за Холтом и подсматривая, с кем он встречается в нерабочее время и где это происходит.

Я поехал к «Космосу» один, в личное время, без санкции и без рапорта Томпсону. Я уже много раз нарушил процедуру.

Служебный «Плимут Фьюри», на котором я ездил по работе, теперь стоял у Бюро недвижимый, с пулевыми отверстиями в корпусе, свою машину я брать не мог. Пришлось взять другую служебную машину, старенький но прочный Форд.

Но я больше не полагался на удачу. На пассажирском сиденье под пиджаком лежал «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра, в подмышечной кобуре «Бианки». Во внутреннем кармане пальто короткий «Кольт Детектив Спешиал», такой же, как у Бернса в наплечной кобуре, тот самый запасной, что висел у меня дома на крюке.

Два пистолета, шестьдесят запасных патронов россыпью во внутреннем кармане и в перчаточном ящике. Перед выездом Николь сама проверила оружие, осмотрела барабаны, дослала патроны, провернула, поставила курки на боевые упоры мягко, как умела только она. Сказала только одно: «Я не хочу чтобы когда на тебя снова устроят охоту, ты остался без припасов».

Я обещал что не допущу такого.

«Космос» стоял на Массачусетс-авеню, в районе посольств. Большой особняк во французском стиле, фасад в три этажа, мансарда, по фронтону резные карнизы, высокие окна, в каждом горел мягкий свет, желтоватый и оранжерейный, как полагается частному клубу в зимний вечер.

У подъезда две каменные тумбы, узкая чугунная ограда, тяжелые двери под полукруглым козырьком, у дверей швейцар в темном пальто и фуражке. Подъездная дорожка короткая, машины подъезжают, высаживают пассажиров и отъезжают на боковую улицу, где паркуются под фонарями.

Я заранее проехал квартал, нашел место для наблюдения. На противоположной стороне Массачусетс-авеню, наискось от входа, стояла гигантская и темная католическая церковь Святого Матвея с куполом.

У боковой стены, под нависающим карнизом, оказалась узкая полоса, где можно было поставить машину так, чтоб не попадать в свет уличных фонарей и при этом отчетливо видеть подъезд клуба. Идеальная точка для слежки.

Я подъехал в семь, заглушил мотор и устроился поудобнее на сиденье. Пиджак на колено, фотоаппарат «Никон Ф2» с длиннофокусным «Никкор» триста миллиметров в руках наготове.

Объектив тяжелый, фунта три весу, со штативным кольцом, я укрепил его на полусамодельном подоконном упоре из свернутого пальто, оперев в раму открытого на дюйм бокового окна. Пленка «Кодак Три-Икс», с шестьсот четвертой чувствительностью при форсированной проявке даст мне четкие лица даже при оранжерейном свете подъезда.

Вторник, без четверти восемь вечера, Вашингтон в январе. Сухой, ровный мороз, термометр под тридцать по Фаренгейту, ни ветра, ни снега.

Машины ехали по Массачусетс-авеню ровным потоком, оранжевые натриевые фонари отбрасывали желтый ровный свет на проезжую часть и стены посольств. С Дюпон-Серкл доносился еле слышный шум.

Холт приехал в восемь часов вечера.

Он прибыл на черном, гладком, длинном «Линкольн Континенталь» семьдесят первого года, без единого пятна на кузове, как из салона. За рулем конечно же сидел водитель в темной униформе, молодой и аккуратный.

Машина остановилась у тумб, водитель выскочил наружу, обошел кузов и открыл правую заднюю дверь. Холт неторопливо и уверенно выбрался наружу с видом человека, привыкшего, что ему открывают двери.

Я навел на него объектив, поймал лицо в видоискатель. Высокий лоб, седые волосы аккуратно зачесаны назад, темное кашемировое пальто, под ним темный костюм, в руке кожаный мягкий, разношенный портфель, а не дипломат, сразу видно старую школу.

Гладко выбрит. Я отщелкал три кадра, в анфас, три четверти и в профиль. Длинный шестистволочный затвор «Никона» звучал тише, чем я опасался.

На улице меня бы не услышали разве что заметили бы.

Холт коротко кивнул водителю. Тот сел за руль и отогнал «Линкольн» на боковую улицу. Холт поднялся по трем низким ступеням, швейцар отворил перед ним тяжелую дверь, и он исчез внутри.

Я стал ждать.

Зимний вечер в припаркованной машине это особое удовольствие. Печку включать нельзя, мотор молчит, окна должны быть чуть приоткрыты, иначе их затягивает паром изнутри.

На мне было длинное пальто, под ним толстый свитер, я обернул колени запасной курткой. Пар от моего дыхания ровно поднимался к крыше «Плимута».

Я поочередно разогревал ладони обеих рук о кружку наливая кофе из термоса. Левое предплечье под повязкой то и дело тупо ныло, оно теперь и через месяц будет напоминать о себе на холоде, долго будет заживать.

В клуб подъезжали и уезжали другие машины. Я снимал все номера на всякий случай.

Вот «Кадиллак Флитвуд» семьдесят второго года, «Линкольн» шестьдесят восьмого, «Мерседес», два «Бьюика», еще один «Кадиллак». Из машин выходили люди возраста Холта или старше, мужчины в темных пальто, иногда с супругами. Я фотографировал тех, кто приехал один. Семеро мужчин и две дамы за два часа.

В девять часов десять минут вечера дверь клуба открылась, и из него вышли трое.

Один шел чуть впереди, это Холт. Темное пальто застегнуто, портфель в той же руке, лицо спокойное и сосредоточенное. Двое шли следом за ним, отставая на полушаг и негромко разговаривая между собой.

Я поднял «Никон». Затвор глухо щелкнул раз, второй, третий. Лица гостей четко легли в кадр на пленке триста миллиметрах в желтом свете подъезда. Я сделал еще пять кадров, чтобы зафиксировать в разных позициях их ходьбу, потому что понадобится делать много фотографий и выбрать что-то одно.

Разглядывая их через видоискатель, я перестал дышать.

Один из двоих, слева от Холта, чуть выше ростом был Олридж. Прямой, седой, в темном кашемировом пальто без шарфа, левая кисть в кожаной перчатке у бедра, правая у дверной ручки.

Те же черты, что я видел в Арлингтоне, под зеленой лампой, рядом с раскрытым Вегецием. Военная выправка, въевшаяся в натуру.

Холодное чисто выбритое лицо. И армейские часы «Гамильтон» на левом запястье я не мог разглядеть их в кадре на этом расстоянии, но готов был поклясться, что они там.

А второй, справа от Холта, чуть ниже Олриджа, плотнее, лет под шестьдесят, в темно-сером пальто, с короткой седеющей стрижкой, в очках в тонкой металлической оправе, я его знал.

Я видел его в коридорах Бюро.

Старший агент. Я не вспомнил его имени с ходу, но лицо узнал точно.

Я встречал его на пятом этаже здания на Пенсильвания-авеню, видел в столовой, на брифинге у замдиректора по контрразведке прошлой осенью. Старший агент, работающий в нашем Бюро каждый день, имеющий доступ к делам, рапортам и маршрутам подчиненных.

Я выщелкнул еще шесть кадров, снимая эту троице. Они стояли втроем у двери клуба «Космос», любезно общаясь между собой, обмениваясь короткими репликами, как и делают после хорошего обеда, на котором успели решить все, что должны были решить.

Холт что-то сказал, Олридж кивнул в ответ. Старший агент засмеялся коротко и сухо, тоже сказав что-то.

Холт пожал им обоим руки. Они пожали в ответ. Как мило. Хорошо знакомые люди, прощающиеся после приятного и привычного вечера. Добрые приятели.

Наверное договорились, кого будут резать по ритуалу Митры следующим по свету. Надеюсь не меня, подумал я и зябко поежился от холода.

«Линкольн» Холта мягко подкатил к ступеням, водитель снова вышел, открыл дверь. Холт сел внутрь. «Линкольн» бесшумно отъехал и ушел в сторону Дюпон-Серкл.

Олридж и старший агент остались на тротуаре еще с минуту. Постояли о чем-то беседуя.

Старший агент сказал что-то еще, Олридж снова кивнул, коротко тронул его за рукав одной рукой. Потом они разошлись в разные стороны.

Олридж направо, в сторону боковой улицы, где, видимо, стояла его «Импала», а старший агент налево, прямо в мою сторону, прошел на расстоянии ярдов сорока от меня, в сторону Дюпон-Серкл, к стоянке такси.

Я ждал, пока он пройдет, не двигаясь, стараясь раствориться машине у темной стены церкви. Когда его шаги растаяли в ночи, я опустил «Никон» на колено и долго сидел, не дыша.

Сегодня я многого добился. Я сумел наконец зафиксировать доказательства существования Реестра.

Теперь это уже не теоретическое предположение, не косвенные улики, не какие-то мои домыслы от которых можно отмахнуться. Холт, Олридж и человек из Бюро, втроем у входа в «Космос» во вторник в начале десятого вечера.

Снятые на пленку «Кодак Три-Икс» с трехсотмиллиметрового объектива. Лица в кадре четкие, я знал это по тому, как лег свет и оттого что ровно держал объектив на упоре.

Я не двигался в машине еще минут десять. Осторожно оглядывался вокруг, чтобы убедиться в том, что по мне сейчас никто не будет палить из темноты.

Потом снял объектив, убрал «Никон» в футляр и спрятал под пассажирское сиденье. Завел мотор. Печка пошла теплом, я постепенно согрелся.

Выехал на Массачусетс-авеню, повернул на Дюпон-Серкл, оттуда на Кей-стрит, потом на Девятнадцатую, сменил маршрут еще раз, то и дело проверяя, нет ли за мной хвоста. Поехал через Фогги-Боттом, через мост в Вирджинию, дальше длинной дугой через западные пригороды Арлингтона, без всякой логической связи с маршрутом домой.

Если кто-то ехал за мной, ему сейчас пришлось хорошенько потрудиться чтобы не выдать себя. Я то и дело смотрел в зеркала, и убедился что за все это время за мной никто не ехал.

На Роут-50 я свернул в Фэрфакс-каунти только тогда, когда был точно уверен, что за мной не следят.

К дому я подъехал в начале первого ночи.

В окнах гостиной горел свет. На крыльце поднялась тень, Брут, как всегда, услышал рычание мотора «Плимута» за четверть мили и сидел на посту.

Николь открыла дверь, посмотрела на меня и кивнула. Увидела, что я цел, и больше ничего ей пока не нужно было. Наверняка выдохнула с облегчением, но конечно же, не показала мне этого.

— Как все прошло? — спросила она.

— Лучше, чем я надеялся.

Я снял пальто. Под пальто был жилет с двумя кобурами, Николь проверила оружие перед тем как впустить меня в дом и опять кивнула.

На кухонном столе стояла открытая бутылка «Олд Тайм», два стакана и кофейник. Кассия дремала на диване в гостиной, даже не подняв головы при виде меня. Но усиленно зашевелила хвостиком.

Я положил футляр «Никона» на стол с тяжелыми стуком. Поскреб по нему пальцем.

— Я сфотографировал их, — сказал я. — Не одного только Холта. Сюрприз на Рождество, спасибо Санта. Там был Олридж и еще один тип из нашей конторы.

Николь подняла брови и не говоря ни слова, налила бурбона.

— Когда будешь проявлять? Мне не терпится увидеть этих милых малышей

— Завтра в лаборатории.

Первым делом с утра я отдам пленку Чену чтобы он проявил ее. Хотя нет, сделаю это сам.

Своими руками, без чужих лабораторных техников. Проявлю, напечатаю, сделаю несколько штук отпечатков в трех экземплярах. И только потом понесу их Томпсону.

Я выпил бурбон одним глотком.

Реестр перестал быть тенью. У меня было его лицо. Даже три лица.

Этого достаточно, чтобы начать охоту.