Хрестоматийный дуэт «одного хита» Денни Загера и Рика Эванса впервые и в последний раз оказался в лучах славы благодаря песне In the Year 2525, которая возглавляла хит-парад Billboard Hot 100 в течение шести недель, начиная с 12 июля 1969 года. Эванс написал эту песню еще в 1964 году, но выпущена она была лишь в 1968-м, а популярность обрела год спустя. С тех пор на нее было создано более сотни кавер-версий самыми разными музыкантами — от Нэта Стаки и Laibach до R.E.M. и Fields of the Nephilim, и она стала одним из самых популярных произведений, порожденных контркультурой 1960-х годов. Символично, что песня находилась на вершине чартов 20 июля 1969 года, когда астронавты Нил Армстронг и Базз Олдрин стали первыми людьми, ступившими на другое небесное тело.1 И она предлагает взгляд на далекую перспективу, хотя и не без признания экзистенциальных рисков:
В 2525 году,
Если человек все еще будет жив,
Если женщина сможет выжить,
Они, возможно, обнаружат...
Текст песни обычно интерпретируют как предупреждение об опасностях технологий; он рисует будущее, в котором человечество гибнет от собственных технологических и медицинских инноваций. Последняя строфа песни предполагает, что человечество проходит через непрерывный цикл рождения, смерти и возрождения:
Вот и прошло 10 000 лет,
Человек пролил миллиард слез
О том, чего так и не узнал,
Теперь правлению человека пришел конец.
Но сквозь вечную ночь
Мерцает звездный свет
Где-то очень далеко —
А может, это было лишь вчера.
Исторические циклы представляют собой возвращающуюся (каламбур намеренный!) тему в истории идей, как мы уже видели при обсуждении неокатастрофических и логистических гипотез. Однако возможен и другой взгляд на этот текст. По-настоящему важное ощущение времени измеряется не часами и календарями, а историей и достижениями разумных существ. Этот удручающий вывод остается в силе до тех пор, пока не возникнет сообщество разумных и творческих существ, способных разорвать этот круг «вечного возвращения». По настенным часам это может занять много времени, но в логическом смысле это неважно — «может, это было лишь вчера», пусть даже на это ушли миллиарды лет. Вечное возвращение в некотором смысле изживает себя на больших временных масштабах. Точно так же, как ортогенез оказался бессилен перед натиском естественного отбора,2 циклическое движение блекнет по сравнению с любой мыслимой прогрессивной альтернативой во всей полноте пространства и времени.
Это может служить метафорой астробиологической эволюции на нескольких уровнях. Даже если отдельные случаи абиогенеза и ноогенеза либо угасают, либо остаются ограниченными тем или иным образом (возможно, из-за упущенных «окон возможностей»), в долгосрочной перспективе мы ожидаем изменения общего ландшафта. В этой заключительной главе я хотел бы еще раз изложить основные выводы данного исследования и, наряду с предложенными ранее направлениями исследований, высказать мысль о необходимости некоторого изменения отношения к SETI (поиск внеземного разума) в целом и к парадоксу Ферми в частности. Это не станет неожиданностью, поскольку в последние годы со многих сторон раздаются подобные призывы к пересмотру нашего мышления в области SETI (поиск внеземного разума).3 И все же перспективы разрешения парадокса Ферми должны считаться одним из сильнейших стимулов для этого; хотя в исследованиях SETI (поиск внеземного разума) есть много других нерешенных загадок, ни одна из них, пожалуй, не является столь масштабной и не связана так тесно с гносеологическими и методологическими основами всех исследований в этой области — а также во многих других науках и искусствах.
Основные тезисы этой книги можно схематично набросать следующим образом:
• Парадокс Ферми — невероятно сложная и богатая интеллектуальная проб-
лема. Как немногие подобные «великие вопросы» в истории идей, он затрагивает
множество различных областей и дисциплинарных кладовых знания, поощряет
здоровое пренебрежение институциональными и традиционными границами, а также
провоцирует новаторское, оригинальное, нестандартное, выходящее за рамки привычного, «безумное» мыш-
ление. В резком контрасте с теми, кто считает парадокс Ферми несерьезной
и маловажной головоломкой или, что еще хуже, препятствием для развития
SETI (поиск внеземного разума) — препятствием, которое нужно замести под ковер и игнорировать, я
показал, что это серьезная междисциплинарная проблема, порождающая большой
объем исследований и живую, плодотворную интеллектуальную деятельность. Более того,
исследовательский интерес к парадоксу Ферми вырос с рубежа
веков, и по состоянию на 2018 год эта тенденция не демонстрирует никаких признаков спада.
• Существует четыре основные категории решений, соответствующие
отказу по меньшей мере от одного важного философского допущения. Все возраста-
ющая интеллектуальная активность породила большое количество объяснительных
гипотез, а также их вариантов, версий, переизданий, кавер-версий и так далее.
Чтобы разобраться в этих джунглях идей, нам нужна рабочая
таксономия. Парадокс Ферми основан, помимо прочего, на четырех ключевых
философско-экономических допущениях: научном реализме («наши наблю-
дения Великого молчания верны»), коперниканстве («мы не
уникальны»), градуализме («отсутствии резких скачков в астробиологической эволю-
ции») и здравых экономических допущениях («рациональное потре-
бление ресурсов ведет к возможности обнаружения»). Они кажутся настолько масштабными и
общими, что обычно принимаются по умолчанию, и все же отказ по меньшей мере от
одного из них порождает хотя бы поверхностно правдоподобные объяснительные
гипотезы.
• Ибо много званых, а мало избранных.4 Хотя были предложены десятки объяснительных
гипотез (если принять во внимание незначительные вариации, их число
составит несколько сотен), лишь очень немногие из них
оказываются правдоподобными ответами на сильные версии парадокса. Этот
вывод показывает, что парадокс Ферми схож с другими великими
научными вопросами, стоящими перед человечеством: рациональный методологический анализ
будет действовать как фильтр, оставляя все меньше правдоподобных ответов и
оттачивая гипотезы, остающиеся в арсенале, подобно тому как
естественный отбор действует в ходе биологической эволюции, пока не
будет достигнуто нечто близкое к оптимальности. К сожалению, существовало
предубеждение в пользу более слабых версий проблемы (отсутствия
посетителей, в отличие от отсутствия проявлений и следов вообще), то есть ProtoFP (прото-парадокс Ферми) и WeakFP (слабый парадокс Ферми) вместо StrongFP (сильный парадокс Ферми). Кроме того, ключевая роль принципа неэксклюзивности отражает важнейший фильтр, через который должна пройти любая правдоподобная гипотеза. Недавние достижения во многих областях — от инфракрасной астрономии до вычислительной нейробиологии, от теорий абиогенеза до виртуальной истории — позволили как по-новому взглянуть на эту загадку, так и уточнить некоторые старые подходы.
• Эта загадка тесно связана с будущим человечества. За редким исключением, выбор оптимального решения проблемы Ферми жестко ограничивает варианты будущей эволюционной траектории нашей собственной, человеческой цивилизации. Более сильные формы этого вывода опираются на коперниканство, и именно поэтому коперниканство занимает центральное место в нашем анализе. Однако неверно — и, в частности, вовсе не обязательно верно, — будто те решения, которые отвергают коперниканство (категория «Уникальной Земли»), не могут сообщить нам ничего полезного о будущих перспективах человечества; даже отсутствие конкретных ограничений все равно является важной информацией. Только категория солипсизма, наименее приемлемая по независимым причинам, решительно разрывает связь между правильным решением проблемы Ферми и наиболее вероятным направлением будущей эволюции человечества.
В этой заключительной главе я хотел бы высказать три дополнительных соображения — или призыва:
1. В самых разных смыслах более сильные версии парадокса Ферми действительно
представляют собой последний — и величайший — вызов коперниканству.
Наше положение в пространстве и времени, наше отношение к космологическим, геологическим, химическим и биологическим эволюционным процессам, обусловившим наше существование, наше сознание, подсознание и прочие составляющие нашего психологического и культурного облика, даже наша связь с собственными артефактами и машинами — прояснение всех этих революционных достижений, которые привели к нашему «децентрированию», «умалению» или «унижению», предписанному коперниканством, остается неполным, пока мы не поместим себя в контекст независимо развившихся разумов. Но этим дело не ограничивается, поскольку без учета парадокса Ферми мы могли бы — подобно некоторым «отцам-основателям» SETI (поиск внеземного разума) — сидеть сложа руки и бесконечно ждать возможного успеха той или иной программы прослушивания. В случае более сильных версий парадокса Ферми недостаточно откладывать этот вопрос в неопределенное будущее; нам нужно серьезно взглянуть в лицо неприятному выводу о том, что нам следовало ожидать, что мы уже обнаружили следы и проявления более древних галактических софонтов.
2. Радикальные идеи заслуживают более пристального внимания. Это относится не только ко всему комплексу идей, объединенных под знаменем постбиологической эволюции, но и к еще более резким отклонениям от наших навязанных «здравомыслящих» представлений о развитых технологических обществах. Огромное разнообразие биологического морфопространства и еще более «огромное» разнообразие пространств постбиологического конструирования ясно указывают не только на то, что нам необходимо освободиться от простого следования существующим масштабным тенденциям и их исследования, но и на то, что нам нужно рассматривать альтернативные, «фантомные» и «безумные» подходы. Некоторые примеры таких подходов, как, например, гипотеза экстремально распределенных вычислений, приведены в этой главе, а связь с некоторыми объяснительными гипотезами, рассмотренными в главах 4–7, будет подчеркнута еще раз.
3. Существует серьезная возможность для реформирования проектов SETI (поиск внеземного разума), непосредственно
вдохновленного парадоксом Ферми. Причин для требования реформы и модернизации всей деятельности SETI (поиск внеземного разума) (требование довольно ироничное для области, которая изначально воспринималась как «воплощение будущего») много, и они важны, причем некоторые из них связаны именно с парадоксом Ферми. Такая реформа означала бы перевод исследований SETI (поиск внеземного разума) на более прочный гносеологический и практический фундамент, а также выработку долгосрочной перспективы. Призыв к обновлению SETI (поиск внеземного разума) — и к возрождению энтузиазма в этой области — равносилен серьезному отношению к космическому видению будущего человечества. SETI (поиск внеземного разума) нуждается в бескомпромиссно прагматичном подходе, и ему необходимо перестать обороняться и бояться политиков, журналистов и/или глупцов. Прогресс в этой области сильно зависит от дальнейшего междисциплинарного и межкультурного сотрудничества. Место разума во Вселенной — настолько невероятно сложный и многогранный вопрос, что от него невозможно укрыться в якобы безопасных дисциплинарных загонах и спрятаться за укрепленными стенами факультетов, институтов и других произвольных административных единиц. Парадокс Ферми и его многочисленные вызовы могут послужить давно назревшим катализатором своего рода ренессанса SETI (поиск внеземного разума) точно так же, как другие знаменитые научные антиномии, такие как демон Максвелла или парадокс Рассела, привели к расцвету соответствующих областей знания.
Поскольку это путешествие близится к концу, я воздержусь от предпочтения каких-либо конкретных решений и вместо этого укажу на широкие исследовательские программы, которые, вероятно, позволят по-новому взглянуть на эту проблему. Кроме того, я предложу некоторые наброски для серьезной научной дискуссии о будущем всей деятельности SETI (поиск внеземного разума) и астробиологических исследований в целом.
«Поиск внеземного разума — это упражнение в применении принципа Коперника», — пишет Пол Дэвис, один из глубочайших научных мыслителей современности. Как уже обсуждалось в главе 1, парадокс Ферми делает еще несколько шагов в том же направлении, задавая вопросы о (как минимум) общегалактическом множестве цивилизаций, а не просто об отдельных потенциальных адресатах контакта. Единичный, локализованный, случайный успех SETI (поиск внеземного разума) не решил бы более общую проблему StrongFP (сильный парадокс Ферми). Принцип неэксклюзивности действует как острый инструмент, отсекающий огромные части пространства параметров при рассмотрении вопросов об однородности структуры или поведения любого мыслимого множества развитых технологических цивилизаций. Итак, какие же выводы мы можем в конечном счете сделать из уроков коперниканства для парадокса Ферми?
Эволюция порождает познание, способное распознавать подмножество пространства параметров, содержащее познание, — и искать воплощения этого подмножества в физической вселенной. На эту огромную эволюционную петлю можно взглянуть и иначе, вдохновившись бессмертными метафорами и символами из мира искусства. Знаменитая литография М. К. Эшера 1956 года «Выставка эстампов» содержит странную самореференцию, заслужившую особенно подробное и вдохновляющее обсуждение в фундаментальном труде Хофштадтера «Гёдель, Эшер, Бах». На литографии молодой человек в галерее рассматривает эстамп с изображением средиземноморского порта, и среди зданий этого порта находится та самая галерея, в которой он стоит. Действительно ли так выглядит Вселенная? Хофштадтер пишет:
Втягивает ли нас, зрителей «Выставки эстампов», тоже внутрь самих себя в силу того, что мы на нее смотрим? Не совсем. Нам удается избежать этого конкретного вихря благодаря тому, что мы находимся вне системы. И когда мы смотрим на картину, мы видим то, чего молодой человек определенно видеть не может, — например, подпись Эшера «MCE» в центральном «пятне»... Таким образом, мы, находясь снаружи, можем знать, что «Картинная галерея» по сути своей неполна — факт, который молодой человек внутри нее никогда узнать не сможет.
Хотя для создания подобного образа требуются огромные усилия абстракции и творческого размышления, я полагаю, что многие из наших проблем с антропоцентризмом проистекают из отсутствия еще одного уровня наблюдения/моделирования, который нам необходимо наложить на «Выставку эстампов», чтобы по-настоящему учесть место нашего разума — и любого разума, достаточно похожего на наш, — во Вселенной. Даже если наше познание является довольно общим и типичным, капризы и возможности эволюции — как биологической, так и культурной — могли создать узкий, совершенно нетипичный фильтр. Поскольку он редко эксплицируется — и уж точно не рекламируется за пределами эзотерических кругов философии науки, — я буду называть его неявным фильтром. Будучи помещенным между нами и эволюционной петлей, этот дополнительный слой создаст иллюзию исключительности, ложный взгляд с «высоты птичьего полета» (или, что более спорно, «взгляд Бога»). «Пятно» все еще здесь, но оно приобретает новый смысл. Если неявный фильтр достаточно сложен, то и этот смысл может быть столь же сложным, обретая структурную значимость, и — что крайне важно с точки зрения этой книги — мы не сможем апостериори распознать в нем дефект или нечто неуместное либо из ряда вон выходящее.
Неявный фильтр символически показан на рисунке 9.1. Мы не раз сталкивались с ним в этой книге, в частности при обсуждении гайанского окна, «Перманентности» и устойчивого развития. Люди используют весьма специфические инструменты (включая весьма специфические когнитивные инструменты) для получения представлений о мире, включая мир искусства и творчества. Утверждать, будто парадоксальный характер некоторых аспектов нашего представления зависит исключительно от самого мира или обусловлен исключительно неадекватностью нашего когнитивного инструментария, — это упрощенческое высокомерие, свидетельствующее о том, что мы не понимаем сути вопроса. У цепи познания нет ни настоящего начала, ни конца; говоря логически, вся возможная эволюция уже произошла. Мы можем лишь обсуждать, допускает ли космология существование достаточно большого мира, чтобы все эти эволюционные траектории могли реализоваться. С недавним появлением различных концепций мультивселенной и идей создания вселенной в лаборатории кажется, что космологическая помощь действительно не заставит себя ждать.
Рисунок 9.1 Символическое представление еще одного уровня понимания и перспективы, необходимого нам для решения фундаментальных космологических и астробиологических проблем.
Источник: предоставлено Слободаном Поповичем Баги
В разделе 9.3 я кратко рассмотрю новую многообещающую науку и технологию распределенного познания. На данный момент нам потребуется лишь один из ее базовых постулатов: наша нервная система не формирует репрезентации мира; она может лишь формировать репрезентации взаимодействий с миром. Даже само наблюдение как базовое взаимодействие подчиняется этой непреложной истине. В современной количественной науке мы смотрим на мир сквозь призму дискретных численных моделей, облегчающих объяснение и прогнозирование. Наш выбор методов и подходов к моделированию, отбор явлений, которые следует включить или проигнорировать, то, как мы справляемся с проблемами, возникающими при обработке информации, место, которое мы отводим результатам в общих объяснительных и прогностических схемах, — все это играет свою роль внутри неявного фильтра. Весь этот методологический комплекс порождает множественные эффекты селекции наблюдений, которые, как мы убедились при обсуждении многих предложенных гипотез для объяснения StrongFP (сильный парадокс Ферми), служат главными препятствиями для нашего понимания.
Однако неявный фильтр действует не только на уровне методологии — он работает и на эволюционном уровне. Величайшая одиссея в истории человечества, его космическая судьба (как в буквальном, так и в метафорическом смысле) — все то, о чем проповедовали такие «гласы вопиющих в пустыне», как Николай Фёдоров, Константин Циолковский, Олаф Стэплдон, Артур Кларк и Ричард Бакминстер Фуллер, — никогда не сможет быть по-настоящему осмыслена без ответа на ключевую загадку, сформулированную Ферми 70 лет назад: «Где все?» От трудных вопросов никуда не деться. Как бы сильно мы ни стремились избегать этих проблем, откладывать их решение и изворачиваться, используя весь арсенал риторики, мнимые лазейки, недоразумения, обвинения в сомнительных связях (с псевдоучеными или политическими идеологами), в конечном счете нам придется признать простой факт: либо мы упускаем нечто критически важное, либо нам нужно отказаться от коперниканства и принять то или иное антропоцентрическое мировоззрение.
Эта дилемма беспощадна. Неумолимый марш коперниканства на протяжении последних (почти) пяти столетий неоднократно угрожал нашим заветным мифам и предрассудкам и разрушал их. Знаменитый пассаж, приписываемый Дюбуа-Реймону и повторенный с соответствующими дополнениями Зигмундом Фрейдом, повествует об ударах, нанесенных Коперником, Дарвином и, наконец, самим Фрейдом по иллюзиям человеческого величия — соответственно в космологической, биологической и, в конечном счете, психической сферах. Последняя сфера и без того была весьма шаткой, и подпереть ее, придав ей поистине вселенское значение, можно лишь в рамках множества различных возможных нечеловеческих разумов — отсюда и важность сфер искусственного интеллекта и SETI (поиск внеземного разума) для этого конкретного философского нарратива.
Это крушение уютных антропоцентрических иллюзий, очевидно, вызвало ответную реакцию и бесчисленные попытки повернуть колесо истории вспять или хотя бы остановить его на месте. Как уже обсуждалось в главе 5, антикоперниканский картель, как это ни парадоксально, сейчас, в XXI веке, живее, чем когда-либо, — именно тогда, когда мы стоим на реальном пороге нашей возможной космической судьбы. В значительной части Сети, СМИ и научной литературы преобладает мнение, что мы уже превратились в зацикленную на себе, поглощенную созерцанием собственного пупка цивилизацию, не имеющую особых шансов на развитие устойчивого космического присутствия и промышленных баз по всей Солнечной системе.9 Мы уже сталкивались с некоторыми подобными аргументами и мемами при обсуждении тем «Самоуничтожение, продвинутая версия», «Устойчивое развитие» и «Галактическое расстройство желудка». Это очень опасный путь, поскольку он препятствует лучшей — и, в конечном счете, единственной — перспективе человечества обрести свою космическую судьбу. И этот вопрос имеет весьма практическое значение. Это прекрасно сформулировал Хойл:10
Много во Вселенной мест, где жизнь существует в ее простейших микробных формах, но лишь немногие поддерживают сложные многоклеточные организмы; а из тех, что поддерживают, еще меньшее число обладает формами, приближающимися к интеллектуальному уровню человека; а из тех, у кого он есть, еще меньшая доля избегает способности к самоуничтожению, которую наделяют их интеллектуальные способности. Подобно тому как Земля находилась в точке перехода 570 миллионов лет назад, так же обстоит дело и сегодня. Призрак нашего самоуничтожения не является далеким или иллюзорным. Он присутствует постоянно, и его пальцы уже лежат на спусковом крючке в любое мгновение дня. Эта проблема никуда не денется и не будет ждать вечно; так или иначе она будет решена, причем почти наверняка в течение одной человеческой жизни.
О том же предупреждал Джордж Гейлорд Симпсон в своей (печально) известной критике зарождавшихся тогда проектов SETI (поиск внеземного разума).11 Весьма вероятно, что наш уютный антропоцентризм мешает нам разглядеть огромное негативное адаптивное значение того разума, которым мы обладаем. Поскольку нынешнее поколение, по всей видимости, доживет до 500-летнего юбилея трактата De revolutionibus orbium coelestium в н. э. 2043 году, важно подвести итоги того, чего достигло коперниканство и что оно означает для нашего научного мировоззрения. В этой связи имеет смысл — и весьма безотлагательно — понять, что оно означает в астробиологическом контексте.
Во-первых, нам необходимо отказаться от нашего галактического провинциализма. Как емко выразился Милан Кундера: «Как определить „провинциализм“? Как неспособность (или нежелание) видеть собственную культуру в широком контексте».12 В случае нашего исследования парадокса Ферми соответствующим более широким контекстом является — как минимум — контекст Галактики. Нам нужно поместить нашу собственную эволюцию, как биологическую, так и культурную, в более масштабный контекст и тем самым отвергнуть галактический провинциализм. Нам необходимо начать мыслить галактическими категориями — к этому готовы или склонны очень немногие исследователи, философы или даже деятели искусства. Это грандиозная задача, стоящая перед нами как перед видом, и астробиология вместе с исследованиями SETI (поиск внеземного разума) прекрасно подходят для того, чтобы внести в нее весомый вклад — но не они одни; многие дисциплины, включая «мягкие» науки, изучающие общество и культуру, могут и должны проделать здесь ценную работу. Это было ясно еще во времена «отцов-основателей» SETI (поиск внеземного разума),13 но об этом время от времени благополучно забывают. (Это отнюдь не односторонний процесс: напротив, устойчивые группы представителей социальных и гуманитарных наук на протяжении десятилетий последовательно выступали против космических исследований, космических программ и, по сути, самого долгосрочного видения будущего человечества.14) Именно в этом и заключается суть расширенного мандата15 астробиологических исследований: три канонических вопроса, обычно упоминаемых в связи с астробиологической революцией с 1995 года по сегодняшний день16, следует понимать инклюзивно, эволюционно и в духе коперниканства. Мы все еще далеки от такого понимания, хотя в последние годы начинает вырисовываться его смутный контур. Тот факт, что огромное количество исследований, на которые я ссылался в этой книге, были опубликованы за последние одно-два десятилетия, явно свидетельствует о том, что ветер переменился.
Однако впереди стоит колоссальная задача: задача завершения коперниканской революции. В то время как первоначальная коперниканская революция привела к переоценке нашего положения во Вселенной с точки зрения пространственных координат, дарвиновская эволюция — к переоценке нашего положения относительно земной биосферы, а космологическая революция Большого взрыва — к переоценке нашего положения в космическом времени17, продолжающаяся сегодня астробиологическая революция способна привести к переоценке нашего положения с точки зрения вселенской сложности. Во многих отношениях благодаря современной астробиологии мы сталкиваемся с некоторыми из глубочайших и старейших вопросов, касающихся роли жизни и разума во Вселенной в целом. В отличие от всех предыдущих эпох, когда ответы на эти вопросы неизбежно носили умозрительный характер, мы сейчас живем на переломе, в переломный момент — в то самое мгновение, когда надежное эмпирическое разрешение этих извечных великих загадок впервые в истории оказывается в пределах нашей видимости. Нам не следует рассматривать себя как вершины сложности во Вселенной; напротив, нам следует рассуждать так, будто мы являемся почти типичными представителями своей эпохи.
Как упоминалось в главе 5, в настоящее время над большей частью человеческой культуры и общества властвует могущественный и широко распространенный антикоперниканский картель. Помимо прочего, можно утверждать, что антикоперниканство в значительной степени ответственно за исторические проблемы, с которыми столкнулись реальные проекты SETI (поиск внеземного разума). Это бьет в обе стороны: как крайний и необоснованный скептицизм в отношении существования потенциальных целей для SETI (поиск внеземного разума), так и легкомысленное, несерьезное отношение по принципу «все сойдет», замешанное на чрезмерном оптимизме и даже увлечении НЛО. В самом деле, как еще можно объяснить иррациональную живучесть столь обширной мифологии об НЛО, не допуская — хотя бы отчасти — подспудной веры в то, что Земля и человечество все еще каким-то образом уникальны и представляют особый интерес для инопланетных кораблей и похитителей? И это становится еще более досадным, когда мы сопоставляем эту мифологию — и бесчисленные сопутствующие теории заговора, а также прочую атрибутику в духе «Секретных материалов» — с ясной, холодной научной истиной о миллиардах землеподобных планет по всей Галактике. Только антропоцентризм, этот мощнейший наркотик человеческого разума, способен поддерживать столь долгое время подобную «чашу лжи» (по выражению Леонарда Коэна). Так что, по иронии судьбы, любители теорий заговора об НЛО имеют больше общего с религиозными фанатиками и заблуждающимися академиками-гуманитариями постмодернистского толка, чем те или другие хотели бы признать. Но на обоих этих полюсах путь для серьезных исследований SETI (поиск внеземного разума) закрыт: как вера в то, что (i) Земля уникальна в пустой Вселенной, так и представление о том, что (ii) Вселенная полна инопланетных видов, которые только и делают, что прилетают на Землю, ведь на ней так здорово терпеть крушение, похищать людей и коров, — все это служит непреодолимым знаком «Стоп» для научного поиска. Ущерб, нанесенный честным и непредвзятым исследованиям с обеих сторон, вполне очевиден.
Если присмотреться еще ближе, то напряжение между сторонниками минимального присутствия в космосе и теми, кто видит истинное космическое будущее разумных существ, существовало с самого начала серьезных размышлений о SETI (поиск внеземного разума), хотя по разным причинам оно оставалось отчасти скрытым и завуалированным. Например, Койпер и Моррис во влиятельной статье в журнале Science в 1977 году мягко критиковали отчет о проекте «Циклоп» за предположение, будто любое межзвездное путешествие обязательно должно включать запас топлива на обратный путь.18 Это может показаться технической деталью или даже банальностью, но задумайтесь над этой мягкой критикой сегодня, в эпоху общего упадка космического мышления. В наши дни размышления о межпланетной — не говоря уже о межзвездной — логистике кажутся большинству людей в лучшем случае блажью от скуки, а в худшем — безответственным безумием.19
В этом важном и своевременном смысле дело коперниканской революции не может быть завершено без хотя бы минимального успеха программ SETI (поиск внеземного разума). Иными словами, нам необходимо упорно трудиться над поиском срединного пути между Сциллой крайнего скептицизма и Харибдой причудливой инопланетной квазирелигиозности. Этот успех вовсе не обязательно должен выражаться в сенсационной новости о получении «Послания» от наших «братьев по разуму» или «родственных душ», как это часто преподносится в низкопробной поп-культуре на эту тему и, к сожалению, принимается частью ортодоксального сообщества SETI (поиск внеземного разума). И уж тем более нам не следует уповать на космическое откровение (То самое Откровение?), призванное дать нам ответ на глубочайшие вопросы о бытии, Вселенной и всем остальном. Успех в истинном смысле этого слова заключался бы в понимании общих очертаний астробиологического ландшафта Млечного Пути — возможностей и потенциала для крупномасштабного преобразования. Вместо унылого и пассивного «ожидания чуда» успехом может стать постепенное осознание того, что Вселенная во многих местах находится в точке перехода, на переломе своей истории, в эпоху, когда «естественное» начинает дополняться «преднамеренным». Этот успех может быть похож на то, что Аластер Рейнольдс описывает в своем сверхкоротком научно-фантастическом рассказе-эссе «Чувство отверженности»20: астрономы смиряются с множественностью косвенно обнаруженных развитых цивилизаций, доходя до такого комизма, что рецензенты отклоняют присланные статьи, посвященные одной-единственной технологической цивилизации типа 1.x по шкале Кардашева. Это больше не новость!
Не будем забывать и о сопутствующих фактах истории идей: после каждого революционного переворота мы плодотворно принимали свою все более глубокую укорененность в природе, примирялись с натурализмом и открывали бесчисленные новые горизонты для дальнейшего понимания. А значит, весь этот шум и ярость регрессивных сил антропоцентризма в конечном счете лишены всякого смысла — нас не ждет никакой «конец света», никакой экзистенциальный крах или катастрофа духа, если мы примем то, что в любом случае несет просвещение, освобождение и истину.
Существует еще одна причина, по которой парадокс Ферми представляет собой последнее и величайшее испытание для коперниканства; я неоднократно намекал на нее в этой книге, и она тесно переплетена с логистическими гипотезами, описанными в главе 7, и астроинженерными проектами, рассмотренными в главе 8. Если практические поиски в рамках SETI (поиск внеземного разума) до сих пор были преимущественно антропоцентрическими, ориентированными главным образом на существ, подобных нам самим — за редкими исключениями вроде исследований в духе Дайсона, таких как обзор Ĝ или другие работы, упомянутые в разделе 8.2, — то их результаты, к сожалению, гораздо менее значимы, чем обычно наивно полагают.21 Если рыбак использует сеть, сплетенную так, что в нее попадает только рыба крупнее 50 см, ему не стоит особо удивляться, если большую часть времени он будет возвращаться домой голодным. Подвыборка цивилизаций, похожих на нашу нынешнюю, по многим ранее высказанным причинам может не быть репрезентативной для всего множества (или для области высокой сложности астробиологического ландшафта22). Нам также следует спросить: что на самом деле означает быть похожими на нас самих — не на то, какими мы являемся сейчас, а на то, какими мы будем в наиболее типичные моменты нашей совокупной истории? Это отнюдь не очевидно, и у сторонников «гуманистического антропоцентризма» здесь может быть спасительная оговорка: возможно, например, что человечество (или нечто достаточно похожее) просуществует еще миллиард лет, и в этом случае вполне вероятно, что наши потомки опробуют многие или даже все возможные конфигурации цивилизаций, включая те, что радикально отличаются от наших сегодняшних представлений. Иными словами, некоторые или большинство наших потомков будут достаточно чуждыми, чтобы их можно было эффективно сопоставить с гипотетическими инопланетянами современности. В 1930 году, вдохновленный футуристическими идеями Дж. Б. С. Холдейна, Олаф Степлдон в своем романе «Последние и первые люди» набросал величественную картину межпланетного человечества, генетически модифицированного для жизни на различных планетах и спутниках. Этот процесс был назван пантропией другим классиком научной фантастики, Джеймсом Блишем.23 В этом степлдоновском видении все еще оправданно объединять многие правдоподобные и, казалось бы, разнородные формы галактических софонтов в нечто человекоподобное в целом, включая многие поколения будущих людей или постлюдей. И это ведет нас непосредственно к ключевому моменту эволюции человека и, пожалуй, к самой важной теме во всех исследованиях будущего.
В нескольких местах этой книги постбиологическая эволюция упоминалась либо как контекст для некоторых из предлагаемых решений (например, трансцензия или «Великие Древние»), либо как процесс, подрывающий некоторые из базовых допущений (например, «галактическое расстройство желудка»). Кроме того, это одна из наиболее прочных точек соприкосновения между астробиологией, с одной стороны, и исследованиями будущего, а также биоэтикой — с другой. С определенной точки зрения, она уже здесь. Идущие сегодня споры об улучшении человека с помощью препаратов, протезов, имплантатов, интерфейсов «мозг — компьютер» и так далее — лишь вершина айсберга, самые первые предвестники того, что с высокой долей вероятности станет центральной темой будущего человечества. Если мы слегка отдалимся и взглянем на картину шире, как во временном аспекте, так и в плане структурных параметров, мы увидим устойчивую тенденцию к замене биологических механизмов более долговечными и надежными, созданными намеренно. В долгосрочной перспективе — но не столь долгой, как эволюционные или астрофизические масштабы времени! — это неизбежно приведет к постбиологической цивилизации.
Многие авторы указывали на это. Например, Пол Дэвис в своей короткой, но весьма познавательной и провокационной книге «Жуткое молчание» пишет:24
Через миллион лет, если человечество не погибнет до тех пор, биологический разум будет рассматриваться лишь как повивальная бабка «настоящего» разума — мощного, масштабируемого, адаптивного, бессмертного, который характерен для машинного царства. После этого машинный разум будет стремительно наращивать свою мощь и возможности, пока не столкнется с фундаментальными ограничениями, налагаемыми физической средой, какими бы они ни были...
Точно так же мы можем ожидать, что любой развитый биологический внеземной разум уже давно перешел в машинную форму. Если мы когда-либо установим контакт с инопланетянами, мы будем общаться не с... гуманоидами, а с гораздо более совершенной, специально созданной системой обработки информации.
Очевидно, что последствия для практических проектов SETI (поиск внеземного разума) и, более того, для самой методологии SETI (поиск внеземного разума) колоссальны — и весьма показательно, что они были замечены лишь недавно.25 В сочетании с идеями межзвездной колонизации и астроинженерии постбиологическая эволюция полностью меняет правила игры: нам нет необходимости — и, более того, не следует — ориентироваться в наших поисках в рамках SETI (поиск внеземного разума) на обитаемые планеты и околозвездные обитаемые зоны. Вместо этого нам надлежит сосредоточиться на регионах с наибольшим количеством ресурсов, включая металлы и энергию, а также с низкими рабочими температурами как на наиболее подходящих местах для оптимизированных вычислений. Исследование теплых и влажных мест не имеет особого смысла. Кругам, занимающимся SETI (поиск внеземного разума), также следовало бы очень, очень живо интересоваться разработками в таких областях, как гипервычисления, квантовые вычисления и искусственный интеллект (интерес к которым до сих пор заметно отсутствовал, за несколькими похвальными исключениями), поскольку они, по всей видимости, способны предложить свежий взгляд на пространство параметров, описывающее развитые машинные разумы нашего собственного постбиологического будущего, равно как и постбиологическую эволюцию в других уголках Вселенной.
Стратегические допущения, лежащие в основе как большинства поисков в рамках SETI (поиск внеземного разума), так и размышлений о проблеме Ферми, также подрываются возможностью постбиологической эволюции. Как уже обсуждалось в связи с такими гипотезами, как трансцензия (как гипотеза) или «Жизнь на окраине», концепция экспансии с целью «заполнить все экологические ниши» может оказаться вымыслом, навязанным нам нашей собственной биологической природой и эволюционным прошлым (смертоносные зонды могут быть исключением из этого правила, требующим более детального изучения). Если многие аспекты человеческого поведения — и, как следствие, поведения других биологических софонтов — находятся под сильным влиянием эволюционного багажа вида, вполне разумно прийти к выводу, что переход в постбиологическую сферу устранит необходимость в таком поведении. То же самое относится и ко многим культурным особенностям. Если такие дисциплины, как социобиология или эволюционная психология, претендуют на объяснение многих аспектов человеческой психики и поведения, то эти аспекты окажутся маргинализированы или вовсе исчезнут, если человечество перейдет в постбиологическую сферу. (Хотя, конечно, это не означает, что мы останемся без объяснений психологических или культурных особенностей, поскольку они будут предоставлены будущей постсоциобиологией или постбиологической эволюционной психологией.)
Однако, если взглянуть на картину еще более масштабно, то можно заметить скрытый подвох. В долгосрочной перспективе дихотомия между биологическим и постбиологическим может стать несущественной и даже ложной. Это ясно выразил один современный писатель-фантаст:26
Разница между биологическими, биохимическими, электронными или нейроэлектронными информационными системами на таком уровне цивилизации — да нет никакой разницы, верно? Когда ты можешь перестроить себя начиная с молекулярного уровня и из любого угодного тебе вещества, мягкого или твердого, хранящегося в виде паттерна в мейнфрейме или развернутого в любую форму материи, когда возникнет необходимость, — больше нет того, что можно было бы с полным правом назвать машиной. Всё это живое. Или всё мертвое.
Акцент совершенно верно сделан на параметре «уровня цивилизации». Хотя для подобного слияния биологической и техно-логической организации могут существовать и другие предпосылки, оно, по-видимому, зависит в первую очередь от общего цивилизационного уровня — косвенным показателем которого является, например, тип по шкале Кардашёва или, возможно, положение на шкале Барроу.27 Последние предложения из отрывка Райта предлагают точку зрения, близкую к той, что воплощена в «Новой космогонии»: нет смысла пытаться отделить биологическое от постбиологического, так же как нет смысла пытаться провести границу между естественным и искусственным после достижения некоторого — очень высокого — порогового уровня цивилизации.28
Таким образом, мы приходим к выводу, что процесс воздействия на физическую среду — по крайней мере, для некоторого подмножества всех софонтов, появляющихся в пределах космологического домена, — может быть представлен функцией с максимумом, подобно перевернутой параболе или циклоиде. Вначале зарождающиеся софонты оказывают ничтожно малое намеренное влияние на свою природную среду; если этапы развития цивилизации, такие как собирательство и охота, аграрный и доиндустриальный этапы, имеют значимые аналоги в обществах софонтов, ситуация будет соответствовать этим долгим эпохам. Со временем численность населения в среднем будет увеличиваться, будут открываться новые ресурсы, что повлечет за собой возрастание экологического воздействия. Если это само по себе не приведет к социальному коллапсу и другим возможным типам вымирания, мы можем ожидать, что как пространственные масштабы, так и функциональная глубина влияния софонтов на природу резко возрастут с развитием космических полетов и последующей колонизацией космоса. Однако начнет проявляться и противоположная тенденция: многие передовые технологические процессы будут либо использовать естественные эволюционные новшества, выработанные и усовершенствованные за миллиарды лет эволюции, либо будут намеренно разработаны так, чтобы минимизировать воздействие на окружающую среду, как по практическим, так и по этическим (а возможно, и эстетическим или иным культурно-специфическим) соображениям. Зачатки этой тенденции мы можем наблюдать в нынешних попытках человечества перерабатывать как можно больше отходов, как можно шире использовать возобновляемые источники энергии и даже применять эволюционные алгоритмы и другие формы биовычислений. Нахождение баланса между этими двумя крупномасштабными аттракторами, по всей видимости, является неизбежной судьбой любого разумного сообщества, когда-либо развивавшегося в Галактике: всё более масштабные пертурбации природы на одной чаше весов против всё более настойчивых попыток подражать природе или достичь всё более эффективного симбиоза с ней. Терраформирование, засев далеких планет спорами жизни и проекты астроинженерии, увеличивающие обитаемое пространство и биологическую продуктивность, такие как колонии О'Нила, представляют собой некоторые из проявлений этой противоположной тенденции; попытки продемонстрировать довольно очевидную истину о том, что исследование и колонизация Вселенной по своей сути являются экологическими начинаниями, служат предвестниками этих более амбициозных предприятий.29 Другое проявление, распределенные вычисления, я рассмотрю в разделе 9.3.
Это также можно поместить в контекст Большой истории — недавних попыток представить обзор истории от Большого взрыва до наших дней. Большая история исследует длительные временные масштабы, используя междисциплинарный подход, основанный на сочетании многочисленных дисциплин и методов из естественных и гуманитарных наук.30 Хотя Большая история демонстрирует рост локальной сложности в ходе космологической истории, она также показывает сдвиг в материальном субстрате, в котором эта сложность проявляется. Нет причин ожидать, что биологический субстрат, примером которого является земная биохимия на основе белков и нуклеиновых кислот, станет ее последним и окончательным словом. Напротив, кажется естественным ожидать, что другие субстраты начнут играть свою роль в развертывании вселенской драмы. И цифровой субстрат, который мы наблюдаем сегодня и который — как свидетельствуют обширные результаты в области искусственной жизни31 — способен поддерживать сложность, по крайней мере не уступающую естественному биологическому субстрату, открывает в этом отношении огромные новые перспективы. Как отметил Каделл Ласт в подробном обзоре Большой истории применительно к футурологии:32
На протяжении всего развития и эволюции нашей локальной Вселенной происходил взаимосвязанный рост сложности физических, химических и биологических систем, а также культурных и технологических систем... Таким образом, Вселенная будто бы интернализирует свой будущий потенциал в рамках сети из миллиардов биокультурных узлов, которые в совокупности представляют собой феноменом, способным создать еще один уровень сложной организации. Подобная перспектива не попадает в ловушку антропоцентризма, поскольку я не утверждаю, будто люди «возвращают себе центральное положение». Вместо этого я выдвигаю философский аргумент о том, что люди могут представлять собой важный процесс в контексте роста локальной сложности, который является частью гораздо более масштабного «мультилокального» космического феномена... вполне вероятно, что космическая эволюционная теория применима в масштабах всей Вселенной, а другие аналогичные уровни локальной сложности развиваются через своего рода «универсальную культуру».
Таким образом, Большая история фактически предлагает компромиссный способ слияния (все еще) некоперниканских областей знания, таких как социальные и гуманитарные науки, с могучим потоком коперниканской науки — реки, бассейн которой очерчивает возможное космическое будущее человечества. Последнее — это именно то будущее, которое предвосхитили Федоров, Циолковский, Стэплдон, Уэллс, Кларк, Фуллер, О’Нил и современные трансгуманисты. Подобную возможность не стоит упускать легкомысленно — в наши дни их не так уж и много.
Постбиологическая эволюция, как отмечалось выше, постепенно превратилась в «почти мейнстримную» тему. Даже самые ярые биоконсерваторы признают важность этого вопроса.33 Напротив, действительно радикальные темы редко удостаиваются серьезного внимания и глубокого анализа из-за двойной угрозы: с одной стороны, прослыть сенсационными, псевдонаучными и склонными к фантазированию, а с другой — бесчеловечными, опасными и откровенно зловещими. Подобно тому, что обсуждалось в связи с проявлениями астроинженерии и её артефактами (см. раздел 8.2), здесь необходим безопасный проход между Сциллой и Харибдой, чтобы хотя бы заложить основы для разумного и серьезного дискурса. В этом разделе я рассмотрю примеры таких новых радикальных тем с прицелом на будущее: до сих пор они не исследовались всерьез, но, весьма вероятно, станут предметом изучения в ближайшем будущем. Здесь они служат отправными точками для новаторского, смелого, радикального мышления и призывом к детальной, поддающейся количественной оценке научной работе завтрашнего дня.
Пока я пишу это предложение, боковым зрением я замечаю кусты лаванды на подоконнике и пролетающего воробья, а также слышу непрерывное жужжание вентиляторов моего компьютера. Почему считается, что именно последнее, а не первое, в большей степени причастно к когнитивным процессам, необходимым для появления этих строк? Обсуждая различные решения, мы видели, что структурные элементы многих подходов к загадке Ферми строятся вокруг информационных технологий, в частности крупномасштабных сетей, которые за последние пару десятилетий «сблизили всех нас», как выразились бы технофилы и интернет-энтузиасты. Гипотезы, представленные под названиями гипотеза симуляции, гипотеза трансцензии, «Параноидальный стиль в галактической политике», захватчики в виде битовых строк и, возможно, даже исчерпание «пищи для ума», не могли бы быть сформулированы или даже поняты в доинтернетную эпоху. Если мы воспринимаем эту связь как выражение духа времени, нам не следует на этом останавливаться. Рассмотрим то, что многие эксперты считают пресловутым «очередным прорывом», а именно упомянутый выше Интернет вещей; в качестве рабочего мы можем использовать определение Национального совета по разведке США:34
«Интернет вещей» — это общая концепция вещей, в особенности предметов повседневного обихода, которые способны считываться, распознаваться, идентифицироваться по местоположению, адресоваться и управляться через Интернет — будь то с помощью RFID [радиочастотной идентификации], беспроводной локальной сети [LAN], глобальной сети или иных средств.
Хотя всё это неоднократно описывалось в произведениях киберпанка, похоже, мы приближаемся к технологическому уровню, необходимому для реализации этой идеи.35 И она обладает колоссальным преобразующим потенциалом для человеческой жизни и культуры и даже, как убедительно доказывает Мелани Свон, для самого определения личности. Концепция измеряемого «я» представляет собой не только необходимый шаг для любой постбиологической эволюции, но и обязательное условие реализации когнических процессов в любом субстрате и в любом контексте.36
Для наших нынешних целей ключевым вопросом является то, что Интернет вещей сделает возможным дальнейшее распределение вычислений. В сочетании с ранее обсуждавшимися идеями постбиологической эволюции это напрямую подводит нас к сомнениям в традиционной концепции внеземного разума, отсутствие которого кажется столь загадочным. Специалист по когнитивным наукам Эдвин Хатчинс в своей классической книге «Познание в дикой природе» представил подробное описание распределенных вычислений и познания со множеством ярких примеров.37 Свойства системы определяются природой носителей, на которых реализуются репрезентации, и структурой связей между отдельными компонентами как минимум в той же мере, что и свойствами самих этих компонентов. Само название книги навевает мысли о том, с чем мы можем столкнуться в исследованиях SETI (поиск внеземного разума): когнитивный сигнал, скрытый — намеренно или нет — в бескрайних дебрях космического шума. Если разум распределен достаточно широко, мы можем оказаться неспособны его обнаружить — именно на это указывали Лем и Хойл, как ранее обсуждалось в связи с «Новой космогонией». Но если мы хотим развить эту мысль дальше, то здесь кроется нечто большее, применимое не к какой-то одной гипотезе, а ко многим объяснениям проблемы Ферми. Как писал Лем в своем дискурсивном труде «Сумма технологии»:38
Разум, который мы когда-нибудь откроем, возможно, будет столь отличным от наших о нем представлений, что мы даже не захотим назвать его Разумом... Нам это не кажется разумной деятельностью, поскольку человек предпочитает героическое наступление на окружающую его материю. Но это лишь признак нашего антропоцентризма.
Не «наступление на окружающую материю» — а работа с ней или работа через неё в форме широко, в космологических масштабах распределенного познания; вот ориентир не просто иного, но действительно и обоснованно более развитого разума. Требования этики и эффективности здесь, по-видимому, совпадают.
Почему же, однако, работать лишь с частью материи, а не со всей её полнотой? Тесно связанный с этим вопрос — создание в лаборатории полностью искусственных вселенных, причем не виртуальных (симулированных) вселенных, а столь же физически реальных, как наша наблюдаемая Вселенная.39 Это можно было бы рассматривать как предельную форму астроинженерии, о чем шла речь в главе 8. Таким артефактом стала бы целая вселенная со своим собственным «полным пакетом» физических законов (а не просто с отдельными фрагментами локальной физики, как в «Новой космогонии»). Извне она могла бы быть ненаблюдаемой — или, во всяком случае, не особо приметной, — поскольку большинство идей подобного рода предполагают, что она будет окружена горизонтом событий; иными словами, снаружи она будет выглядеть как черная дыра. А черные дыры, как известно, в классическом смысле весьма скучные объекты: знаменитая теорема «об отсутствии волос» в общей теории относительности утверждает, что черные дыры полностью описываются всего тремя числами: их массой, угловым моментом и электрическим зарядом. Отсюда следует, что отличить «естественные» черные дыры от «искусственных», мягко говоря, чрезвычайно трудно. Например, в разделе 8.2 я упоминал стеллификацию субзвездных объектов как возможный астроинженерный проект.40 Если подобный процесс использовался для искусственного создания черных дыр, мы можем ожидать существования значительной популяции искусственных черных дыр, некоторые из которых могли бы содержать спроектированные вселенные, — но мы бы не смогли установить это на расстоянии.
Такие «подвальные вселенные» можно мыслить как научные эксперименты, но они также могут быть побочными продуктами других видов деятельности и забот, которые мы на данном этапе не можем и надеяться себе представить.41 Вспомните притчу Дарвина о собаке и разуме Ньютона. Выдающийся британский космолог Эдвард Р. Харрисон в статье 1995 года42 (которая воспринималась как отчасти шутливая43) высказал предположение, что развитые технологические цивилизации будут склонны создавать множество подвальных вселенных — и что это самый надежный способ обеспечить нечто вроде естественного отбора вселенных по Ли Смолину и объяснить наблюдаемую тонкую настройку фундаментальных констант и космологических параметров. Благодаря этому процессу пригодность для жизни всей мультивселенной (или ансамбля вселенных) незначительно увеличилась бы. Таким образом, если это вообще возможно, для создания новых подвальных вселенных может существовать сильный этический стимул.
Другой способ сформулировать ту же идею представляет собой увлекательная гипотеза, выдвинутая Джеймсом Гарднером, которую он называет «эгоистичным биокосом».44 Гарднер развернул грандиозную картину цикла космического творения, в котором высокоразвитые разумы, превосходно владеющие физикой, порождают дочерние вселенные, спроектированные так, чтобы быть способными дать жизнь новому разумному началу. В контексте «эгоистичного биокосма» способность нашей нынешней Вселенной столь успешно поддерживать разумную жизнь (благодаря тонкой настройке фундаментальных констант и космологических параметров) — это не случайность, а результат череды все более «благоприятных для познания» вселенных, возникающих в мультивселенной в процессе как направляемого разумом (эволюционного) эксперимента, так и спроектированного (онтогенетического) дизайна. В некотором смысле «эгоистичный биокосм» Гарднера дает дополнительный импульс к изучению — если не к подтверждению — гипотез типа «Новой космогонии».45 И не только это: в отличие от традиционных метафизических или теологических версий гипотезы разумного замысла, мы имели бы полное право искать для нее эмпирические доказательства. Как ни странно, как уже упоминалось в главе 4, в последнее время робко высказывались некоторые предложения, в частности связанные с реликтовым излучением (CMB), а также с вычислениями на решетке КХД и соответствующим распределением космических лучей сверхвысоких энергий.46 Само по себе это невероятно странное и интригующее развитие событий, демонстрирующее, как даже классические метафизические вопросы могут становиться легитимными предметами научного исследования. Хотя это направление исследований еще может сойти на нет, порождаемые им глубокие эпистемологические вопросы останутся с нами, даже если — из-за очередной вспышки бюрократической схоластики или по любой другой причине — они будут игнорироваться сколь угодно долго.
Сам путь часто важнее, чем достижение цели. Историю парадокса Ферми как чрезвычайно сложной и богатой интеллектуальной проблемы можно понимать как непрерывную череду провокаций в отношении некоторых из наших самых лелеемых представлений и убеждений. Как известно, Поппер говорил по поводу лекций, что лучшее свойство парадокса — его бросающий вызов и провокационный характер. Как мы видели, этот вызов до сих пор по большей части оказывался успешным. Но провокация — это средство, а не самоцель. Конечная цель — создание синтетической картины, возникновение всеобъемлющей объяснительной структуры, очерчивающей высокосложный, самосознающий сектор общего астробиологического ландшафта. Цель состоит в том, чтобы понять место разума — любого разума, освобожденного от галактического провинциализма и узколобости, — в космологическом порядке вещей; причем не просто исторически и хронологически, но и на самом общем логическом уровне: что способны делать разумы во всей полноте пространства и времени, будучи свободными от любых ограничений, кроме логической непротиворечивости и фундаментальных законов физики? Насколько на самом деле велико пространство возможностей проектирования, в котором развитый разум может экспериментировать, однажды освободившись от оков своего биологического эволюционного происхождения? Чего могли бы надеяться достичь мы, дабы уберечь других юных галактических софонтов от наивного вопроса: «Где все?»?
Есть ли хоть какой-то шанс построить единую концептуальную базу для разрешения StrongFP (сильного парадокса Ферми) и связанных с ним проблем? Как я пытался показать ранее, эта проблема не отделена по-настоящему от проблемы создания достаточно общей теории астробиологической эволюции, своего рода «галактического (нео)дарвинизма». Совершенно разумно рассматривать интеллект, сознание, создание орудий труда и т. д. как естественный результат такой же биологической эволюции в других мирах, какими они стали на Земле. Это остается в силе, даже если там существуют совершенно иные формы жизни, несопоставимые с тем, что известно нам из земного опыта и истории. Есть вещи, которые попросту достаточно универсальны; вспомните письмо Дарвина к Ч. Дж. Ф. Банбери от 9 февраля 1860 года:47
Что касается того, что Есте[ственный] отбор не является «истинной причиной» (vera causa); мне кажется вполне справедливым в Философии выдвигать любую гипотезу, и если она объясняет множество явлений, то со временем ее признают реальной. В вашем понимании волновая теория... гипотетического эфира (хотя сами колебания и не признаются) не является *vera causa* в объяснении всех явлений Света. Естественный отбор представляется мне сам по себе не столь уж гипотетическим, поскольку, коль скоро существуют изменчивость и борьба за жизнь, я не вижу, каким образом он может в той или иной степени не вступить в действие.
Помня о том, что во времена Дарвина слово «Философия» с заглавной буквы всё еще было принято употреблять в качестве синонима «науки», мы можем извлечь важный методологический урок из первого предложения; это тот же самый урок, который подчеркивал Людвиг Больцман в своем знаменитом — и часто неверно понимаемом — изречении о том, что «нет ничего практичнее хорошей теории». Он в полной мере применим к астробиологии и исследованиям SETI (поиск внеземного разума), где ученые зачастую боятся смелых и дерзких гипотез, хотя подобные гипотезы могли бы объяснить множество явлений. С современной точки зрения, однако, еще более интересна вторая часть аргумента Дарвина, а именно: если мы хотим быть интеллектуально честными, у нас нет другого выбора, кроме как признать, что некоторые фундаментальные процессы должны играть объяснительную роль, пусть даже это будет и не единственная объяснительная роль и не исчерпывающее объяснение. Включение того или иного процесса в объяснительную схему — это не вопрос «свободной воли», «отношения» или «склонности» исследователя; это обязательное требование.
Урок для тех, кто пытается разрешить парадокс Ферми, ясен. Как мы неоднократно убеждались на протяжении нашего путешествия по пространству объяснительных гипотез, маловероятно, чтобы существовал один-единственный, четко определенный, всемогущий объяснительный механизм. Как и в случае с эволюционными механизмами, действующими в земной биологии, это вопрос относительной частоты. Подобно тому как в биологической эволюции большинство явлений можно объяснить адаптационистской моделью (как обсуждалось в разделе 5.4), нисколько не преуменьшая при этом существование и значимость генетического дрейфа, горизонтального переноса генов и других эволюционных механизмов, так обстоит дело и здесь. Наиболее правдоподобно, что одна неисключительная гипотеза объясняет большую часть того, что подлежит объяснению в StrongFP (сильный парадокс Ферми), в то время как некоторые другие приемлемые варианты играют вспомогательную или локальную роль. Однако к такому выводу можно прийти лишь после тщательного изучения высокосложного сектора общего астробиологического ландшафта. В каком-то смысле нам необходима настоящая, всеобъемлющая астробиологическая теория, чтобы классифицировать объяснительные гипотезы по их вероятности. Таким образом, мы возвращаемся к словам Леви-Стросса, процитированным в самом начале; после осмотра множества экспонатов в главах 4–7 мы глубже понимаем их мудрость. Хотя построение такой всеобъемлющей теории на первый взгляд может показаться непосильной задачей, важно отметить, что в гипотезе Уникальной Земли мы уже имеем пример — пусть поверхностный, упрощенный, крайний и зачастую вводящий в заблуждение — подобной зарождающейся парадигмы. В будущем, вероятно, появятся более совершенные и количественно проработанные теоретические рамки.
Однако ветры перемен дуют еще сильнее. Как кратко упоминалось в главе 1, я бы утверждал, что в настоящее время у нас все еще слишком мало гипотез для разрешения StrongFP (сильный парадокс Ферми)! Это кажущееся нелепым утверждение следует сопоставить с нашими крайне скудными знаниями о целой половине проблемы — а именно, ксеносоциологической. К астрономическим примерам, приведенным в главе 1, теперь мы можем свободно добавить множество примеров «Больших вопросов» из областей, которые, по сути, относятся к социальным наукам и культурологии. Насколько эргодичны (раздел 7.1) пути, которыми идут галактические софонты? Насколько часты тоталитарные стадии/фазы/движения на эволюционной траектории среднестатистического разумного сообщества? Является ли постбиологическая эволюция неизбежной фазой в истории всех (или большинства) разумных видов? Большинству наблюдателей эти вопросы покажутся гораздо худшими, чем просто трудными; они выглядят пугающими или, более того, принципиально неразрешимыми. Наше отчаяние перед лицом подобных вопросов отражает относительный недостаток теоретического понимания в области когнитивных, социальных и исторических наук. Даже крайние пессимисты вряд ли усомнятся в том, что ситуация в этом отношении — если не произойдет глобального коллапса цивилизации — улучшится. И даже небольшое улучшение в абсолютном выражении может стать относительным благом по сравнению с наблюдавшимся до сих пор дефицитом взаимодействия с социальными и гуманитарными науками. Даже незначительный шаг вперед, безусловно, может породить новые объяснительные гипотезы и создать совершенно новые междисциплинарные области знания.
Соответствующей метрикой является не сравнение общего количества гипотез, а сравнение количества гипотез на одну соответствующую научную область, дисциплину или даже тему. Поскольку на протяжении этой книги мы затронули множество тем, представляется очевидным, что по этой метрике количество гипотез, приведенных в таблице 8.1, отнюдь не выглядит чрезмерным. По крайней мере, это справедливо для настоящего времени. По мере того как мы узнаем больше, береговая линия «океана неведомого» удлиняется — перефразируя знаменитое изречение Ньютона, — и хотя мы можем представить (на некотором весьма абстрактном уровне), что в конечном итоге она начнет сужаться, эта эпоха еще не видна на горизонте.
Таким образом, мы получаем еще одно предсказание: в ближайшем будущем появится много новых объяснительных гипотез для парадокса Ферми, поскольку астробиологическая революция продолжается, а перспективные инженерные разработки продвигаются всё дальше и дальше. Однако они, по крайней мере в принципе, будут поддаваться той же таксономии, которая применяется здесь: нам придется поступиться научным реализмом, коперниканством, градуализмом или дополнительными экономическими допущениями (либо некоторой комбинацией этих четырех факторов), чтобы получить хотя бы отдаленно правдоподобное объяснение. Статус некоторых из этих философских допущений может измениться в будущем — хотя подобные вещи происходят медленнее и реже, чем обычно думают, — но они по-прежнему будут четко очерчивать пространство идей. Если же они окажутся следствиями более глубоких принципов, то эти принципы, в свою очередь, предложат более тонкие таксономические различия, чем представленные здесь. Сам же подход в любом случае докажет свою состоятельность.
В одной из самых трогательных сцен в истории кино, кульминации легендарного фильма Ридли Скотта 1982 года «Бегущий по лезвию», предводитель беглых андроидов Рой Батти (великолепно сыгранный Рутгером Хауэром) сначала спасает жизнь полицейскому (Рику Декарду в исполнении Харрисона Форда), который пытается его убить, а затем, буквально за секунды до своей запрограммированной смерти (срабатывания встроенного «предохранителя»), произносит знаменитый монолог о том, что его воспоминания о космосе вот-вот исчезнут, «как слезы под дождем». Эта метафора звучит особенно пронзительно в пропитанной дождем атмосфере антиутопического Лос-Анджелеса. Речь Роя указывает на колоссальное и (для тех людей, что остались прикованными к Земле) невообразимое разнообразие космического опыта: «Я видел такое, во что вы, люди, просто не поверите. Штурмовые корабли в огне на подступах к Ориону. Я смотрел, как Си-лучи мерцают во тьме близ врат Тангейзера».
Декард — представитель крайне антропоцентричной государственной власти, — наблюдая молча, кажется, переживает катарсис, или откровение о самоценности жизни и разума — не только человеческой жизни и человеческого разума, но любой жизни и любого разума вообще. Его антропоцентрический кокон разбит проявлением милосердия и откровением, оставленным — почти как завещание — его несостоявшейся жертвой. То, что описал Рой, уже изменило удел человеческий; это свершившийся факт. Лишь прикованные к Земле массы, удерживаемые в узде консервативными и репрессивными законами и полицейскими механизмами, всё еще пребывают в неведении.
Финал «Бегущего по лезвию» представляет собой художественный триумф в борьбе с антропоцентризмом. Робототехника и искусственный интеллект — это области, которые в любом случае очень близки к исследованиям SETI (поиск внеземного разума), поскольку все они пытаются постичь требования к нечеловеческому познанию и его свойства. Многие научные, философские и художественные истины, относящиеся к искусственному интеллекту, могут быть легко перенесены в область SETI (поиск внеземного разума), и наоборот. И, как мы видели ранее, искусственный интеллект и постбиологическая эволюция неизбежно сыграют ключевую роль во многих объяснительных гипотезах загадки Ферми.
В символическом изображении безумного, неописуемого разнообразия реальной вселенной, к которому человеческий язык плохо приспособлен, кроется более глубокое подспудное течение. Точно так же, как мы задаемся вопросом: «Где все?», мы можем представить, что другие разумные наблюдатели задают тот же вопрос, совершенно не подозревая о нашем эфемерном существовании. Те, кому подобная картина кажется удручающей, должны помнить, что именно так реагировали — и продолжают реагировать по сей день — многие, сталкиваясь с суровыми истинами дарвиновской эволюции. Но возможность и правдоподобность такого положения дел должны не подавлять нас, а побуждать к поискам — и поискам еще более упорным. И эти поиски необходимо расширить далеко за пределы ортодоксальных поисков SETI (поиск внеземного разума).
Почему же ортодоксальный SETI (поиск внеземного разума) столь абсолютно не приспособлен для решения парадокса Ферми? Очевидно, главная причина кроется в когнитивном диссонансе, вызванном, с одной стороны, одновременным стремлением к успеху в установлении контакта, а с другой — заигрыванием с антропоцентрическим «картелем» и принятием некоторых из его ядовитых мемов. Вспомните слова Дэвиса в начале раздела 9.1. Мы видели, что отказ от коперниканства ведет к принятию одной из гипотез «Уникальной Земли», описанных в главе 5, — и в этом случае SETI (поиск внеземного разума), по крайней мере в том виде, как его мыслит ортодоксия, теряет всякий смысл, поскольку отсутствуют жизнеспособные цели. Но отказ от коперниканства также равносилен явному или скрытому согласию с той или иной формой антропоцентризма — и наоборот: признание антропоцентрического мышления обоснованным влечет за собой отказ по крайней мере от некоторых аспектов коперниканства. Что касается разрешения загадки Ферми, это ведет к гипотезам «Уникальной Земли» и, как следствие, к отсутствию перспективных целей для SETI (поиск внеземного разума). Таким образом, мы сталкиваемся с противоречием.
Защитник священной ортодоксии мог бы спросить, где же можно усмотреть этот сговор ортодоксального SETI (поиск внеземного разума) с антропоцентризмом. Ответ на этот вопрос на самом деле довольно прост, и критики — как деструктивные, так и конструктивные — в некоторых случаях указывали на него буквально десятилетиями. Получившая печальную известность критика Джорджа Гейлорда Симпсона и некоторых других эволюционных биологов во многом основывалась на воспринимаемом антропоцентризме ортодоксального SETI (поиск внеземного разума), каким его задумывали «отцы-основатели».48 Сама методология ортодоксального SETI (поиск внеземного разума) беззастенчиво антропоцентрична: лишь существа, очень похожие на нас — то есть на нас сегодняшних — в астробиологическом ландшафте, будут склонны использовать радиоволны для общения друг с другом, а также на межпланетных и межзвездных расстояниях. Мы прослушиваем цели, выбранные исключительно среди солнцеподобных звезд, а в последние годы — планетных систем, с неявной мыслью о том, что нам следует искать возможные сигналы SETI (поиск внеземного разума) от землеподобных планет. Это самый настоящий, чистой воды антропоцентризм.
Иронично, однако, в свете заявленных взглядов «отцов-основателей» (особенно Сагана, Шкловского и фон Хёрнера), что провал SETI (поиск внеземного разума) послужил бы поддержкой антропоцентризма. Это, в свою очередь, использовалось некоторыми активными противниками SETI (поиск внеземного разума), чтобы приравнять его к якобы необоснованному и некритическому применению коперниканства. Подобное толкование — например, Барроу и Типлером в их энциклопедическом труде «Антропный космологический принцип» — окончательно устарело с началом астробиологической революции в середине 1990-х годов.49 Глубокий анализ, однако, легко покажет, что можно сохранить оба эти, казалось бы, противоречивых утверждения. Дело в том, что некоторые из отцов-основателей — в особенности Саган — мыслили SETI (поиск внеземного разума) гораздо шире его ортодоксальной формулировки и практики. Для них было вполне естественно искать дайсоновскую астроинженерию, артефакты или экологии, радикально отличающиеся от земных.50 Лишь позже взгляды мейнстрима SETI (поиск внеземного разума) ожесточились и превратились в ортодоксию, в которой столь отчетливо проявились групповое мышление и догматизм.51
Хотя оригинальный вопрос Ферми (не говоря уже о версиях Циолковского или Стэплдона) возник на целое десятилетие раньше проекта «Озма» и зарождения научного SETI (поиск внеземного разума), он не был широко известен вплоть до публикации статьи Майкла Харта в середине 1970-х годов.52 И к тому времени ортодоксия уже успела закостенеть и обзавестись мощными укреплениями. Работа Харта — наряду с его исследованиями узких околозвездных зон обитаемости53 — традиционно воспринималась как часть анти-SETI (поиск внеземного разума) повестки и обычно обсуждалась сообществом SETI (поиск внеземного разума) исключительно в негативном контексте. Для наших целей неважно, что взгляды Харта были экстремальными в его упорном настаивании на уникальности Земли и человечества; именно реакция ортодоксального сообщества SETI (поиск внеземного разума) указывает на более глубокий, структурный изъян. Вместо того чтобы конструктивно работать с опубликованными критическими аргументами, многие ортодоксальные круги SETI (поиск внеземного разума) предпочитают продолжать монологи о достоинствах терпеливого радиопрослушивания и произносить литании по поводу нехватки финансирования для продолжения этого самого терпеливого радиопрослушивания.
По высшей иронии судьбы, даже ортодоксальный радио-SETI (поиск внеземного разума) на самом деле искал действительно развитые технологические сообщества, хотя этот факт довольно искусно скрывался. Североирландский физик сэр Дэвид Бейтс еще в 1978 году указал — в статье, которую начисто проигнорировали как сторонники, так и противники SETI (поиск внеземного разума)! — что ставка на всенаправленные радиомаяки в ортодоксальных проектах «прослушивания» SETI (поиск внеземного разума) не имеет особого смысла по их же собственным правилам.54 А именно: такие маяки должны быть спроектированы со временем ожидания ответа порядка 10^4 лет или более, чтобы иметь разумный выбор других параметров; и Бейтс излишне сдержан, когда утверждает, что подобные временные масштабы были бы неприемлемы для правительств в любой точке Галактики! Даже на чисто техническом уровне создание и поддержание работы системы в течение столь долгого по человеческим меркам промежутка времени — задача не из легких. Весьма спорно, в какой степени создание машины, которая надежно прослужит 10^4 лет, сопоставимо со строительством сферы Дайсона или орбитального кольца. Если же добавить сюда культурный и политический аспекты, то заявления ортодоксального SETI (поиск внеземного разума) о «поиске существ, подобных нам самим», звучат еще более пусто. Почти излишне говорить, что создание столь долговечных институтов и структур само по себе является макропроектом!
Конечно, существуют различные способы обойти аргумент Бейтса. Если инопланетяне знают о нашем существовании, они могут предпочесть использовать узконаправленный луч, нацеленный на Солнечную систему; это могло бы повысить эффективность, но следует помнить, что это также весьма далеко от «существ, подобных нам», поскольку нас все еще отделяют десятилетия, а возможно, и века от способности обнаруживать присутствие примитивных софонтов на поверхностях далеких экзопланет. А еще мы могли бы надеяться перехватить их внутренние переговоры — что требует куда более смелого полета фантазии и неоправданного оптимизма.
Что еще хуже, время от времени происходят «инциденты», серьезно подрывающие доверие к SETI (поиск внеземного разума)55 — тогда как в «обычное» время выгода, получаемая от SETI (поиск внеземного разума) даже без достижения конечного успеха, рекламируется скудно и невнятно. До недавнего возобновления поисков проявлений и артефактов цивилизаций более высокого типа по шкале Кардашёва, как описано в главе 8, единственным заметным примером того, как SETI (поиск внеземного разума) принес плоды, представляющие более широкий междисциплинарный интерес, была инициатива SETI@home, которая дала толчок важным исследованиям в области распределенных научных вычислений.56 Это слишком мало для полувека деятельности лучших умов нашей планеты — и слишком мало по сравнению с грандиозным видением самих «отцов-основателей». Обсуждая неудачи и беды практического SETI (поиск внеземного разума), мы никогда не должны забывать, что это начинание зародилось благодаря мыслителям и провидцам, у которых хватало смелости обсуждать экологию атмосфер планет юпитерианского типа, переносить на чертежные доски проект «Циклоп», размышлять о «Галактическом клубе» всех развитых разумных существ и допускать возможность существования цивилизаций, использующих энергетические ресурсы целых галактик или квазизвездных объектов (КСО).57 Это были титанические провидческие шаги, встретившие в свое время сильное сопротивление; это вполне объяснимо. Что совершенно не объяснимо, так это продолжающееся сопротивление в XXI веке — к счастью, в последние годы несколько ослабевающее.
Нет сомнений, что неудачи SETI (поиск внеземного разума) до сих пор в основном происходили на философском и методологическом уровнях. Некоторые из пионеров предупреждали об этом уже давно: лучшим примером служит резкий упрек Кардашёва, процитированный в главе 3, впервые прозвучавший в 1985 году и неоднократно повторявшийся им в различных вариантах на страницах его трудов: ключевое утверждение о том, что «внеземные цивилизации до сих пор не найдены, потому что, по сути, их еще и не искали».58 И только совсем, совсем недавно, благодаря прорыву дайсоновского мышления, о котором шла речь в главе 8, этот климат наконец начал меняться, и лед тронулся.
Что необходимо сделать? В самом конце этой книги осталось сделать лишь одно напутствие. Очевидно, что предрассудки прошлого должны быть преодолены. Заблуждения, подпитываемые лишь эмоциональными апелляциями к нашей человеческой исключительности, нелепые предвзятые мнения, распространяемые из-за колючей проволоки академических и дисциплинарных границ, недальновидная чушь, тиражируемая СМИ, — весь этот шум, забивающий каналы связи, должен быть вычищен и убран. Предстоит проделать колоссальный объем работы, но есть и нечто большее: ощущение азарта, драматизма, безошибочно узнаваемый дух приключений, что в наши дни редко встретишь в какой-либо сфере человеческой деятельности. Даже в науке ощущается явная нехватка истинного энтузиазма и чистой, бескорыстной радости открытия ради самого открытия и ради всеобщего знания, а не ради баллов за рецензируемые публикации, защищенных авторским правом патентов или снисходительного похлопывания по плечу со стороны политиков, промышленников или медиамагнатов. Культура «инфотейнмента» эффективно подавляет прилежание, упорный труд и критическое мышление — и она не обошла стороной астробиологию и науку SETI (поиск внеземного разума). В то время как сагановское послание о «бледно-голубой точке» актуально и важно как никогда с тех пор, как всего лишь 200 000 лет назад эволюционировал Homo sapiens, поскольку мы сталкиваемся с величайшими рисками и высочайшей неопределенностью, кажется, мы все сильнее увязаем в другом его послании: о необходимости быть «свечой во тьме».59 Нам следует перестать сокрушаться о якобы наступившем конце космической эры — и активно включиться в возрождение и обновление космических программ и космического мышления на глобальном уровне. Даже когда это будет достигнуто, это не станет началом конца — но вполне может оказаться концом начала величайшего из всех путешествий, самого дерзкого приключения из всех приключений.
Отказа от прошлых предрассудков недостаточно. Необходим позитивный импульс, пробуждение, новый дух открытости по отношению к оригинальным, умозрительным, даже безумным прорывам как в теоретической, так и в эмпирической сферах. В конце концов, именно это олицетворяла наука в свои самые блистательные моменты: мужество, убежденность и дух великих приключений. Эти качества могут, в конечном счете, выдержать испытание космическим временем, отразить последний вызов коперниканству и, в конечном итоге, прервать Великое молчание.