Рубен.

Месяц спустя.

— То есть ты мне показываешь все свои тачки? Для чего? — спросил Вася и заложил руки за голову, ходя по гаражу.

— Ну как это для чего? — недоумённо спросил я и пожал плечами. — Ты мой сын, а передвигаешься на машине, которую мы тебе несколько лет назад подарили. Причём она у тебя на ладан дышит.

— И что?

— Ну, это ж моя машина.

— Ну, а это мои машины. А ты мой сын. Это логично, что приезжай, бери, что нравится.

— Странный ты, батя, — усмехнулся Васька.

И я, подойдя, толкнул его плечом в плечо.

Не странный. Просто понимающий фатальность всего. Просто чувствующий, что ничего не будет нормально. Поэтому до усрачки боявшийся того, как будут жить мои дети, как будет жить Сашка.

По поводу детей Лены у Ворошилова очень чёткие указания. Там всё пройдёт без сучка и задоринки. И сейчас, глядя на то, что я уже не большой начальник, а человек на зарплате, Лена, конечно, пыл свой поумерила и даже вернулась в городскую квартиру. Сидела, как мышь под веником. Пригнал гувернантку, чтобы она контролировала и всё мне докладывала — мне или Ворошилову. Лена, чувствуя, что что-то происходит, старалась не нарываться. Но мне уже было плевать, мне уже ни черта не нужно было. Я просто отдавал себе отчёт, что должен по максимуму ко всему подготовиться.

Кто-то говорил, что шаги смерти всегда слышно заранее. Я слышал. Поэтому перестраховывался по нескольким фронтам.

Холдинг медленно разделён был. Саша получила полный «Лидал» в своё управление. Я туда даже не лез. Но выписывал указания Ворошилову, тот их корректировал согласно потоку ветра.

А ещё я очень сильно хотел успеть побыть с детьми. Поэтому Ваську под дебильным предлогом затащил в свой гараж, Ксюшку зазывал к себе, чтобы осталась переночевать. Потому что когда я представлял, что будет с детьми в момент, когда меня не станет, да лучше вообще не жить.

Я знал, что Ксюша будет растерянно на всё смотреть, не понимая, как теперь реагировать. Я знал, что Васька закроется. У него бывало такое: как только что-то происходило из ряда вон, сын натягивал на себя маску безразличия и переваривал всё внутри. Помню, классе в третьем, что ли, его какой-то пацан задирать начал. Сашка мне сразу сказала, что что-то происходит. Потому что Васька как раз-таки приходил со школы, молча делал уроки, и никаких вам разговоров, никаких вам посиделок. А у нас было такое, что когда я возвращался с работы, дети не слезали — один на одной коленке, другая на другой. И это продолжалось ровно до тех пор, пока я не завалился в школу и не выяснил, что там происходит. Мальчишка, блин, в два раза крупнее Васьки. Ну нет, я с мальчиком не стал разговаривать, разговаривал с папой мальчика. Быдловатым владельцем маршруток. Хорошо говорили. Я так особенно. После этого моего сына никто трогал не смел и вообще косо смотреть.

И вот когда у меня всё это перед глазами вставало, мне дурно становилось. Я понимал, что это будет страшно. Дети будут вне себя. Про Сашку вообще молчу. За мать переживаю. По поводу матери у Ворошилова тоже были указания. Но это было сверх того, что я и так знал — что Саша не оставит её. И по поводу Саши было много указаний. А ещё зачем-то написанные письма. Не на сейчас, а на потом, на всякий случай.

— И вообще, ты прям так сейчас смущаешься, глядя на тачки, как будто бы это не тебе достанется.

Вася потёр подбородок.

— Бать, ты прям странный.

— Да нет, я просто скучаю.

И год в разводе, который у нас с Сашкой был, он действительно отпечатался и на семье, и на наших отношениях с детьми. И вот когда вроде бы в отношениях развода наступил штиль, мне показалось правильным побыть хоть немного с детьми.

Вытащил вечером Ваську на теннисный корт. Зажёг сын нехило так, что с меня три пота скатилось.

— А ты это, — сидя на скамейке и прокручивая ракетку в руках, начал Вася. — Ты с мамой ничего не собираешься?

Я вздохнул.

— А что? Что я собраться должен? Вась, у меня за её спиной была вторая семья. Окей. Всё можно простить. Измену можно простить. Другую женщину можно простить. Другую семью нельзя простить. Мать согласится. Я больше чем уверен, что если я сейчас приду, встану на колени перед ней и скажу всё, что есть у меня сейчас на душе, она согласится. Она простит меня.

Да, я отдавал себе отчёт, что если Сашка узнает о том, что со мной происходило, она если сначала даже не простит, но всё равно дёрнется навстречу. Просто по-другому, потому что не может быть. А потом простит и похоронит себя, можно сказать.

— Да, только дальше-то? Мама простит и что ты думаешь её не будет задевать ситуация того, когда я буду уезжать, проведывать там детей? Или ещё что-то? Вась, в нашей истории развода не может наступить ни год спустя, ни пару лет. Наша история развода — это точка, а не многоточие.

И говорить это было неприятно и дерьмово. Но особенно дерьмово было от того, что в ящике стола дома лежали новые результаты обследований. Прогноз был дерьмовым. Я это знал ещё тогда, сидя у Филиппа в больнице.

Я уже тогда это знал.

Но я надеялся ещё повоевать.

Я же не мог оставить свою Саню просто так.

Не мог.

Не имел права.