Саша.

Рубен выглядел препаршивейшим образом: осунувшийся, потемневший, с залёгшими тенями под глазами, с испариной на лбу, в несвежей рубашке, поверх которой был накинут тёмный бомбер.

Меня аж всю перекосило от этого зрелища и понимания того, что сейчас вспышки будут на нём, а он не выглядит как счастливый муж, который развёлся с бывшей женой.

Но перед ним тем не менее расступилась толпа, и Рубен, замерев в шаге от меня, старался по взгляду понять, что происходит. Я чувствовала это напряжение, которое повисло между нами.

Он боялся сделать шаг. Он боялся что-либо сказать. Он даже руку протянуть мне боялся. А я знала, что вторая рука прострелена.

Я сглотнула, рассматривая бывшего мужа, и облизала губы.

Одно маленькое решение.

Один шаг.

Момент.

Секунда до того, как можно похоронить жизнь, труд, двадцатилетний брак. Всего лишь секундная заминка.

Я её не допустила.

Я протянула руку и погладила Рубена по локтю.

— Здравствуй. — Улыбнулась очаровательно и сияюще.

Сделала шаг вперёд, разворачивая Рубена к камерам.

— Господа журналисты хотят узнать последние сплетни из нашей с тобой жизни. Приплели здесь какое-то непонятное насилие. Что ты можешь сказать по этому поводу?

А журналисты замерли, рассматривая нас, как лабораторных мышей.

Рубен растерянно взглянул на меня, и я, ещё раз улыбнувшись и подмигнув девке в голубом с дебильными рюшами, заметила:

— Я вот здесь уже минут десять пытаюсь объяснить, что та информация, которая есть у многоуважаемых господ, не имеет под собой никакого основания. Надеюсь, наличие тебя сейчас это только подтвердит.

— Господа, если вы хотите пресс-конференцию, вы всегда можете запросить её в маркетинговом отделе компании “Лидал”, либо “Корника”. Но сейчас поведение похоже больше на сборище жёлтой прессы.

— Рубен Савельевич, разве вы не хотите прояснить вопрос относительно заявления, поступившего вчера в полицию?

— Какого заявления?

Рубен сейчас не мог с должным лоском, превосходством и даже какой-то раздражающей брезгливостью смотреть на журналистов. Он был усталым. Он был потерянным и разбитым. Я не знала, что у него было за эту ночь. Не представляла.

Я не собиралась сейчас хоронить под обломками две жизни. А помимо этого похороны двух жизней потянут за собой жизни детей, жизни родителей. Я была честна с собой, когда рассуждала о том, что мне этот лишний мусор в виде перемывания костей семьи Симоновых сейчас был абсолютно не к месту. Я не кривила душой. Я была предельно честна.

— Это всё провокация и ложь. В ближайшее время наши юристы разберутся со всеми заявлениями, которые будут поступать в наш с Александрой адрес.

— Вы сейчас рассуждаете так, — дёрнулась та баба с канала “Семейный”, — как будто бы между вами не было неразрешимого вопроса, который длится на протяжении года.

— Неразрешимые вопросы бывают у людей, которые не могут договориться. А я с женщиной, с которой прожил больше двадцати лет, прекрасно нахожу до сих пор общий язык.

Рубен стоял на расстоянии вытянутой ладони от меня и боялся как-либо, с помощью жестов, языка тела, показать, что мы по-прежнему одна команда. Поэтому я, слегка приподняв ладонь, прошлась ему по руке, застывая на локте. А Рубена трясло настолько, что вибрацию ощущала я даже сквозь ткань.

— Рубен Савельевич, небольшое уточнение: будет следовать ли за разрешением всех этих вопросов дальнейшее разбирательство относительно компании “Лидал” и “Корника”?

— Я затрудняюсь вам ответить. Потому что договорённости не были достигнуты. Но на перспективу могу точно заверить, что ни у компании “Лидал”, ни у компании “Корника” не будет меняться главное действующее лицо. Холдинг не будет разрушен. Я очень надеюсь на ваше понимание и уважение в вопросе того, что все вопросы бизнеса и последних изменений в составе гендиректоров холдинга вы сможете задать на официальной пресс-конференции. Стоя возле гостиницы, я ни на какие вопросы отвечать не буду. Позвольте. — Рубен взмахнул рукой и сделал вид, как будто бы приобнял меня.

Только расстояние между ладонью и мной выдержал.

Я шагнула вперёд, а Рубен, выставив здоровую руку в сторону, постарался оградить меня от журналистов.

— Госпожа Суворова, когда будут последние данные по поводу вашего развода?

— Господин Савельев, в ближайшей перспективе существует вероятность смены гендиректоров компаний?

— Александра, Александра, дайте интервью нашей газете.

Но мы двигались сквозь толпу, которая то ли из уважения, то ли перед страхом того, что все будет воспринято с позицией агрессии, не напирала.

И когда я оказалась возле машины Рубена, то, тяжело вздохнув, сама дёрнула ручку на себя. Рубен встретился со мной рассеянным и ничего не понимающим взглядом. Я села на переднее пассажирское сиденье и горько сглотнула.

— Садись. — Произнесла сквозь зубы и бросила сумку на заднее сиденье.

Я понимала, что сейчас в большей безопасности, чем вчера.

А ещё я понимала, что надо выйти сухими из воды.

Рубен сел за руль, и машина с пробуксовкой стартанула с места.

— Саш, я должен… Я должен сказать…

— Молчи. Надеюсь, ты понимаешь, что вся эта ситуация всего лишь красивая игра на публику? Я не собираюсь смотреть на то, как мою фамилию будут трепать и делать из меня дохлую жертву. Также я не собираюсь смотреть на то, как вся эта история обрастёт слухами неправдоподобными и заставит мою семью о чем-то переживать.

— Саш, я понимаю. Я всё понимаю. Честное слово. Но я должен с тобой поговорить.

— Нет, ты не должен со мной поговорить. — Холодно, цинично, равнодушно произнесла я.

Я ставила границу, что мы о произошедшем не то что не говорим, мы это даже не вспоминаем. Последствия — да, разгребаем. Но обсуждать с ним то, что произошло, я не намерена была. Это примерно как прийти к своему убийце и спросить: «Почему ты убивал?» Уровень цинизма в этой ситуации зашкаливал. Но мне это не нужно было. Поэтому я ставила границы, ставила точки.

— Вези меня домой.

Рубен тяжело задышал.

— Тебе надо в больницу. — Произнесла я, отнюдь не беспокоясь о его здоровье, а просто констатируя факт, что выглядит он паршивым образом.

Если сейчас ещё прокатила встреча с журналистами в таком ключе, то дальше будет хуже. Дальше ничего не будет развиваться в таком же лайтовом режиме.

— Приведи себя в порядок и прекрати заниматься непонятным и никому не нужным самопожертвованием. Ты героем в моих глазах не станешь от того, что загнёшься от сепсиса. Но у тебя есть неплохая возможность хотя бы сейчас не наворотить ещё больше проблем.

— Саш, я не должен был… Я не имел права… Я… Я… Саш, я ненавижу себя. А тебя люблю.

И удар по рулю — слишком искренний жест для лицемера, лжеца и предателя.

— А мне на тебя плевать.