Я посматриваю на часы. К сожалению, навести справки о самом Горском Андрее Дмитриевиче, гендире «Галереи», я катастрофически не успеваю. Собеседование назначено через час, а у меня даже прически нет. Что там прическа! Средства на моем счету тают, как снег в июле. Вчера вечером я выехала из отеля, в котором снимала номер весь последний месяц. Ночь я провела в машине на парковке, а позавтракала сырниками и кофе на заправке.

— По делу о разводе между истцом Вятичем Антоном Георгиевичем и ответчиком Королевой Таисией Игоревной было принято решение, — громогласно заявляет судья, возвращая меня в реальность. — После внимательного анализа всех представленных доказательств суд пришел к выводу, что брак утратил свои основания и не может быть восстановлен. Дочь истца Анна Вятич остается с ним. Ответчик Таисия Игоревна Королёва лишается права поддерживать связь с ребенком.

Судья делает паузу, чтобы дать всем возможность осознать сказанное, а потом снова что-то говорит про отсутствие у меня прав на имущество, которое не было нажито в браке, но все это не главное. Я не корыстна. Главное — Аннушка останется с родным отцом, Вятичем Антоном Георгиевичем, а мне отныне запрещено с ней видеться.

Горло сдавливает спазмом. Я не знаю, как буду без падчерицы. Она — мой свет в окошке. Маленький лучик, который скрашивал тяжелую семейную жизнь с тираном.

— Нет! — прокатывается по залу детский вскрик.

Все внимание присутствующих в зале приковывается к дочери Вятича.

Мать моего мужа на нее шикает.

— Стой, дрянная девчонка! — на правах новой мачехи пытается образумить падчерицу Прасковья, но девочка срывается с места и бежит ко мне по узкому пролету между сиденьями.

— Нет, я не согласна! Я хочу остаться с мамой! Мама, ну, скажи ты им…

Он виснет у меня на шее.

— Скажи им! Я не хочу жить с этой пузатой уродиной и бабушкой! Не хочу, не хочу! Папа ведь совсем меня не любит…

По ее милому личику ручьем катятся слезы.

Я прижимаю Аннушку к себе так крепко, как только возможно. Понимаю — больше мне не дадут такой возможности.

— Будь сильной, слышишь? — шепчу ей на ухо. — Будь сильной, Аннушка.

Она замирает.

— Как ты? — уточняет шепотом.

Я киваю.

— Как я. И помни: что бы ни случилось, я тебя люблю.

— И я тебя!

Негодование Вятича не передать словами. Он что-то приказывает охране. Те устремляются к нам.

Нас с Аннушкой пытаются разнять. Девочка плачет. Падает на пол, кусает охранников за руки. Я прикрываю рот ладонью. Из груди рвутся всхлипы. Я ее потеряла… потеряла…

Судья изо всех сил стучит по столу молотком, но его никто не слушает. Еще бы, тут такой цирк. Представители СМИ усердно трудятся — снимают трагедию на камеру и на телефоны.

Наконец охранникам удается скрутить несчастного ребенка. Аннушку насильно выволакивают из зала суда.

— Простите, господин судья. У моей дочери бывают припадки, — Вятич пытается сохранить лицо. Произносит нарочито громко, чтобы услышали все вокруг.

Я всем телом подаюсь вперед, к нему.

— Припадки?! — выкрикиваю, подавляя всхлип. — Не бывает у нее никаких припадков! Просто она никому из вас не нужна, вот и все! Иногда мне кажется, что это и не твоя дочь вовсе!

Судья отводит взгляд. Вятич презрительно ухмыляется. На его лице проступает печать превосходства.

Он хватает меня за лацканы пиджака.

— Запомни, Тася: то, что принадлежит мне, остается в моем доме, — хрипит мне в лицо.

Я отшатываюсь.

«Ублюдок!»

Слишком больно терять маленького человечка, к которому привязалась всем сердцем.

— Судебное заседание объявляется оконченным! — желая прекратить кавардак, громко произносит судья.