— Опять за свое? — мрачно спрашивает муж — Отравить хотела? Добавила в вино яд!

Изумляюсь:

— Я?

Энсли подходит ближе, и его лицо, снова искривленное злобной усмешкой, не сулит ничего хорошего.

Пячусь назад.

— Еще и Ее Величество, вместе со мной! — обвиняет Фаларион, продолжая наступать.

— Что с принцессой? — вскрикиваю я, спохватываюсь, и добавляю — Это не я! Как бы я могла! Даже не трогала кувшин!

И вдруг вспоминаю — трогала!

Упираюсь в кровать.

Муж подходит вплотную. А мне уже и двигаться некуда.

— Помниться, — произносит Энсли — я обещал, что будешь травить — сама будешь яд пробовать!

Сажусь-плюхаюсь на кровать, и вскрикиваю с отчаянием:

— Я не травила! Это кто-то другой!

— Неужели? — спрашивает Фаларион, нависая глыбой.

И хватает меня за подбородок. Но его ладонь такая большая, что маленькое личико Валери помещается в ней полностью, до самых глаз.

Второй рукой Энсли подносит к моим губам кувшин.

— Пей! — приказывает муж, и пытается залить вино из этой посудины мне в рот. Отравленное!

Пытаюсь отвернуться, но Фаларион держит так крепко, что даже пошевелить головой не могу.

Холодная жидкость плещет на подбородок.... А Энсли, продолжая сжимать мое лицо, большим пальцем напирает на губы, отчего мой рот приоткрывается, и немного напитка попадает внутрь. Господи, в вине яд! Фаларион меня травит! Отплевываюсь, хватаюсь за руку мужа, стараясь убрать, отпихнуть, но тщетно — под моей ладонью словно стальная конечность киборга.

Пытаюсь кричать, но вино сразу попадает в рот. Пытаюсь укусить Энсли за палец, но муж успевает его убрать.

Бью Фалариона ногой, наугад, не глядя, стараясь попасть в пах. Видимо попадаю, потому что Энсли меня отпускает, и отшатывается.

— Вот тварь! — шипит он — Когда драться научилась?

— Помогите! — ору, вскакиваю, бросаюсь вперед... Фаларион ловит, и бросает обратно на кровать. Так сильно, что падаю поперек постели на спину.

— Сделаем по-другому! — говорит он — Если и умру, то вместе с тобой!

Пьет прямо из кувшина, ставит его на стол, и склоняется надо мной. А потом наваливается всем телом, прижав к кровати, и зажав мои ноги своими. Не могу сдвинуться, не могу пошевелится...

Лицо Энсли близко-близко... Я даже замечаю, что в его голубых глазах есть коричневые крапинки.

Муж впивается мне в губы поцелуем, и я, от неожиданности, не сопротивляюсь. И чувствую, как уже потеплевший, согретый Фаларионом, сладко-горький напиток наполняет мой рот.

Верчу головой, выплевываю, но часть проглатывается.

Энсли встает. Я тоже вскакиваю, и кидаюсь к двери, вопя изо всех сил:

— Спасите! Камила, помоги!

Фаларион ловит меня за пеньюар, который соскальзывает с тела, и остается в руках мужа. А я остаюсь совершенно голой. И вместо того, чтобы спасаться бегством, пытаюсь отнять у Энсли халат.

Муж хватает меня, и прижимает к себе. Его локти удерживают мое тело, одна ладонь держит за горло, а другая лежит прямо на моей груди. Да, именно так он меня и лапает...

— Не советую сопротивляться! — тихо произносит он зловещим тоном, сжимая горло — Шею сломаю!

Чувствую, что Фаларион возбуждается, и, чувствую, сквозь плотную ткань его одежды, как немаленькое достоинство упирается мне в поясницу.

— Отстань! Отпусти! — кричу, пытаясь освободиться. Но тщетно — объятия мужа словно тиски. Не вырвешься. Снова бью ногами, но теперь поза неудобная, и особого вреда злодею не причинить.

— Можешь орать сколько хочешь! — говорит Энсли мне на ухо — Все равно никто не поможет. А принцесса в гостевом доме, и не услышит.

Продолжаю вырываться, и неожиданно Фаларион меня отпускает. Кинувшись в этот момент вперед, подгоняемая инерцией, не удерживаюсь на ногах, и падаю на пол, на узорчатый шерстяной ковер.

Ушиблась...Больно! Обидно! Унизительно! Плачу, лежа ничком, и уткнувшись лицом в руки.

Энсли переворачивает меня, снова наваливается, снова целует, и вливает в рот отраву... Сопротивляюсь, машу ногами, пытаясь ударить коленом... Отпускает, встает.

— Отвали! — кричу — Тебя не существует! Ты просто фантазия, рисунок! Сгинь!

Фаларион не слушает, или не обращает внимания на бред, который я несу. Для него это бред.

Снова нависает надо мной, держит за лицо, льет из кувшина прямо в рот... Глотаю, давлюсь, кашляю... Удается ударить рукой по посудине, она падает, отравленный напиток разливается.

Сопротивляться уже не могу — слабая Валери устала, выдохлась, и способно только ныть.

Я вся — лицо, руки, волосы, тело — в вине, и лежу на мокром ковре...

Злодей Энсли тоже мокрый — тоже облит. Перешагнув через меня, он открывает дверь, и требует подать ему чистую рубашку, и вина. Еще вина? Боже мой!

Получив желаемое, муж скидывает мокрую сорочку, но чистую одевать не спешит — так и остается с голым торсом. Садится прямо на ковер, на сухое место, наливает из новой посудины в чарку, не спеша пьет, и смотрит на меня. С интересом, как жестокий ребенок на муху на липучке — скоро ли она перестанет шевелить лапами и сдохнет?

Почему я не умираю?

Сил хватает, только чтобы сесть. И кое-что понять.

— Врешь, тупая картинка! — кричу — Ты тоже пил из того кувшина! По крайней мере, набирал вино в рот. И жив! Значит, отравы там нет! Или, ты принял противоядие?

— Ничего не чувствуешь? — спрашивает Фаларион, глотнув из чарки.

Слабость... Это начало действия яда?

Но сильнее всего чувствую стыд — валяюсь голая перед этим! Поднимаю халат, накидываю на себя. Энсли протягивает руку, срывает эту мокрую тряпочку, и откидывает в сторону. Я снова голая, а муж без рубашки...

Какое красивое у Энсли тело! Даже несколько грубых шрамов не делают его непривлекательным...

Жарко! Почему так жарко? И почему-то, уже не стыдно. Наоборот — взгляд мужа на мою наготу приятен и возбуждающе желанен...

Мысли путаются. Я так сильно опьянела?

Что с моим зрением? Обстановка комнаты, ее стены, картины на шелковых обоях расплываются... А фигура мужа видна хорошо — четко обрисованные неровности, впадинки, бугры мускулов... Тело Энсли словно тугой клубок мышц...

Мужчине тоже жарко, его кожа пышет зноем, а по ложбинке на мощной груди, и по плоскому мускулистому животу стекают капельки пота. Энсли такой притягательный!

— Что со мной? — бормочу, тряся головой.

— А ты не знала, как действует этот яд? — интересуется Фаларион.

— Что? — не понимаю я.

— Или, случайно перепутала отраву, и вместо одного яда добавила мне в вино другой?

— Это не я! Не я! Зачем мне...?

— Тоже не понимаю, зачем? Но, мне все равно! Чем пыталась отравить — то и пробуешь.

Почти не слушаю, что он говорит — главное, что в вине был не смертельный яд! Не умру! От осознания этого охватывает ликование, и я начинаю безудержно смеяться.

Смех затихает, но хмельная радость не проходит. А к жару в теле добавляются щекотные, болезненно приятные ручейки похоти.

Энсли... Такой красивый, такой желанный...

Ручейки стекаются в средоточие вожделения, и становятся рекой, которая болезненно напирает, требуя выхода...

С моих губ, словно сам по себе, независимо от моего желания, вырывается протяжный стон.

— Энсли! — бормочу я — Муж мой!

— О! Даже мужем называешь?

Горячая река желания мучительно нестерпима. Мое тело, изнывающие от вожделения и жара, елозит по грубому ковру, и колючие ворсинки больно дерут нежную кожу... Слышу свои стоны, переходящие в повизгивание и хныканье. И хрипловатый бархатный баритон Энсли:

— Я тоже пил это вино! Как собираешься ублажать меня, женушка?

— Энсли! — стону я, приподнимая бедра, маня и призывая мужчину.

— Раздвинь ноги!

Повинуюсь — бессильная по собственному выбору, покорная, потому что сама того хочу. Вижу, как муж смотрит на бесстыже распахнутую плоть, и, от его взгляда, тяжелые волны, плещущиеся внутри моего тела, начинают биться и пульсировать еще сильнее.

Ладонь Энсли касается моей груди, трогает, затвердевшие и вытянувшихся под его пальцами, и мучительно медленно скользит вниз, по напряженно дрожащему, в предвкушении, животу; по светлому треугольнику волос, следуя за ним вниз, между моих широко расставленных ног.

Его рука проникает в трепещущую плоть, теплую и очень влажную, обволакивающую его пальцы, и принимающую их в себя...

Задыхаюсь от наслаждения, двигаюсь навстречу, в такт его движениям... Мое тело дрожит, оно само по себе, совершенно не контролируемое мною. Сладкий крик... блаженство... и чувствую, как жаркая волна оргазма, сопровождаемая моим криком, выплескивается на пальцы Энсли.

И я, и он замираем на мгновение, мое тело расслабляется в блаженной истоме... Только на мгновение — мучительные ручейки в моем теле появляются снова.

— А-ах! — разочарованно вскрикиваю я.

Энсли убирает руку. Пытаюсь ее поймать, и вернуть где была, но...

ОН возникает возле моего лица — толстый и темный, как ветка дерева...

— Открой рот!

И глаза Энсли, в которых только издевка и желание унизить.

Всхлипываю, и чувствую, как мои слезы смывают липкую сладость отравленного вина с моих щек, не вызывая у мужа ни жалости, ни уступок.

— Ну же! — властно и недовольно произносит он.

Слегка приоткрываю губы, и касаюсь языком.

— С-с-с! — втягивает Энсли воздух, не скрывая удовольствия.

Однако, ему этого мало. Заполняет рот, а его большая тяжелая ладонь ложится мне на голову, нажимает...

И — толчок бедрами, еще один, и еще...

В комнате приторно и щекотно пахнет вином, и так тихо, что слышны только звуки, издаваемые моим ртом, и грубое дыхание мужчины.

Начинаю задыхаться, пытаюсь оттолкнуть его бедра, но мои движения только усиливают его возбуждение — понимаю по участившемуся дыханию.

И вдруг замирает.

— Не умеешь? — насмешливо спрашивает он — Языком двигай! Не надо просто держать во рту!

Я сделалась словно сомнамбула — будто все это происходит не со мной. Послушно скольжу языком, ощущая и шелковую нежность, и ребристую твердость, и выпуклые мягко-упругие вены...

...Почти не чувствую языка, больно губам, и челюсть онемела...

Грубый окрик:

— У тебя что, рук нет? Рукой помогай!

Обхватываю пальцами, двигаю вверх-вниз. И продолжаю оглаживать языком.

— Помягче! — произносит Энсли, и я ослабляю пальцы.

Как долго... Устала, и движения замедлились...

— Если хорошо справишься, — более ласковым тоном произносит муж — я помогу тебе еще раз!

Ускоряюсь, и перемежаю облизывания с впускаем его в рот, очень глубоко, до самого горла, до одышки и тошноты...

Господи, как долго...

Наконец, дыхание мужчины делается сильным и шумным, он кладет вторую ладонь на мои пальцы, и сжимая ими, двигается быстро и мощно, вгоняя очень глубоко, так, что я почти задохнулась.

В рот толчками низвергается горячая жидкость.

— Глотай! — приказывает Энсли, и сжимает одной рукой мое лицо. Как тогда, на постели. Только тогда он раздвигал мои губы, а теперь не позволяет сделать этого мне.

Энсли водит кончиками пальцев второй руки по моему горлу, убеждаясь, что глотаю.

А большим пальцем той ладони, которая сжимает подбородок, вытирает мои губы. Вижу, что на нем кровь — от длительности действа и моей старательности губы потрескались...

— Больше не смей презирать меня! Презрения достойна только ты! — произносит он, с надменной брезгливостью смотря в глаза.

Отпускает мое лицо, отходит, и принимается надевать чистую рубашку.

Пока я мучительно долго ублажала мужа, желание моего тела утихло. Теперь же действие афродизиака возобновилось — болезненно-щекотная волна похоти снова распирает мою плоть.

— Энсли, я жду! — с трудом шевелю потрескавшимися, онемевшими губами.

Говорить больно.

— Чего?

— Я помогла тебе! Теперь мне тоже надо!

— Обойдешься!

— Ты обещал!

Муж презрительно цыкает. Однако, не уходит — наполняет чарку, садится на кровать, и лениво потягивает вино, поглядывая на меня.

Желание нестерпимо. Стыда нет. Что может быть позорнее того, что Фаларион только что со мной делал?

Валери, средневековая, мало что знающая о сексе барышня, скорее всего, не ведала, что можно обойтись и без помощи мужа.

Я же, продвинутая девушка из двадцать первого столетия, знаю. Опускаю руку между ног, погружаю пальцы в теплую изнывающую плоть, и двигаю ими.

Глаза закрыты, с израненных губ летят короткие глухие стоны. Чувствую взгляд, поднимаю ресницы... Фаларион стоит рядом, и глядит с жадным интересом. О-о! Продолжай смотреть!

— Ты отвратительна! — произносит муж, и выходит из покоев.