Было серенькое тёплое утро. Уже несколько раз принимался идти крупный, короткий, благодатный дождь, после которого на глазах растёт молодая трава и вытягиваются новые побеги. После дождя на минуту выглядывало солнце, обливая радостным сверканием облитую дождём молодую, ещё нежную зелень сиреней, сплошь наполнявших мой палисадник; громче становился задорный крик воробьёв на рыхлых огородных грядках; сильнее благоухали клейкие коричневые почки тополя. Я сидел у стола и чертил план лесной дачи, когда в комнату вошёл Ярмола.

– Есть врядник, – проговорил он мрачно.

У меня в эту минуту совсем вылетело из головы отданное мною два дня тому назад приказание уведомить меня в случае приезда урядника, и я никак не мог сообразить, какое отношение имеет в настоящую минуту ко мне этот представитель власти.

– Что такое? – спросил я в недоумении.

– Говорю, что врядник приехал, – повторил Ярмола тем же враждебным тоном, который он вообще принял со мною за последние дни. – Сейчас я видел его на плотине. Сюда едет.

На улице послышалось тарахтение колёс. Я поспешно бросился к окну и отворил его. Длинный, худой, шоколадного цвета мерин[49], с отвислой нижней губой и обиженной мордой, степенной рысцой влёк высокую тряскую плетушку[50], с которой он был соединён при помощи одной лишь оглобли[51], – другую оглоблю заменяла толстая верёвка (злые уездные языки уверяли, что урядник нарочно завёл этот печальный «выезд» для пресечения всевозможных нежелательных толкований). Урядник сам правил лошадью, занимая своим чудовищным телом, облечённым в серую шинель щегольского офицерского сукна, оба сиденья.

– Моё почтение, Евпсихий Африканович! – крикнул я, высовываясь из окошка.

– А-а, моё почтенье-с! Как здоровьице? – отозвался он любезным, раскатистым начальническим баритоном.

Он сдержал мерина и, прикоснувшись выпрямленной ладонью к козырьку, с тяжеловесной грацией наклонил вперёд туловище.

– Зайдите на минуточку. У меня к вам делишко одно есть.

Урядник широко развёл руками и затряс головой.

– Не могу-с! При исполнении служебных обязанностей. Еду в Волошу на мёртвое тело – утопленник-с.

Но я уже знал слабые стороны Евпсихия Африкановича и потому сказал с деланным равнодушием:

– Жаль, жаль… А я из экономии графа Ворцеля добыл пару таких бутылочек…

– Не могу-с. Долг службы…

– Мне буфетчик по знакомству продал. Он их в погребе, как детей родных, воспитывал… Зашли бы… А я вашему коньку овса прикажу дать.

– Ведь вот вы какой, право, – с упрёком сказал урядник. – Разве не знаете, что служба прежде всего?.. А они с чем, эти бутылочки-то? Сливянка?[52]

– Какое сливянка! – махнул я рукой. – Старка[53], батюшка, вот что!

– Мы, признаться, уж подзакусили, – с сожалением почесал щёку урядник, невероятно сморщив при этом лицо.

Я продолжал с прежним спокойствием:

– Не знаю, правда ли, но буфетчик божился, что ей двести лет. Запах – прямо как коньяк, и самой янтарной желтизны.

– Эх! Что вы со мной делаете! – воскликнул в комическом отчаянии урядник. – Кто же у меня лошадь-то примет?

Старки у меня действительно оказалось несколько бутылок, хотя и не такой древней, как я хвастался, но я рассчитывал, что сила внушения прибавит ей несколько десятков лет… Во всяком случае, это была подлинная домашняя, ошеломляющая старка, гордость погреба разорившегося магната. (Евпсихий Африканович, который происходил из духовных, немедленно выпросил у меня бутылку на случай, как он выразился, могущего произойти простудного заболевания…) И закуска у меня нашлась гастрономическая: молодая редиска со свежим, только что сбитым маслом.

– Ну-с, а дельце-то ваше какого сорта? – спросил после пятой рюмки урядник, откинувшись на спинку затрещавшего под ним старого кресла.

Я принялся излагать ему положение бедной старухи, упомянул про её беспомощность и отчаяние, вскользь прошёлся насчёт ненужного формализма. Урядник слушал меня с опущенной вниз головой, методически очищая от корешков красную, упругую, ядрёную редиску и пережёвывая её с аппетитным хрустением. Изредка он быстро вскидывал на меня равнодушные, мутные, до смешного маленькие и голубые глаза, но на его красной огромной физиономии я не мог ничего прочесть: ни сочувствия, ни сопротивления. Когда я наконец замолчал, он только спросил:

– Ну так чего же вы от меня хотите?

– Как чего? – заволновался я. – Вникните же, пожалуйста, в их положение. Живут две бедные, беззащитные женщины…

– И одна из них прямо бутон садовый! – ехидно вставил урядник.

– Ну уж там бутон или не бутон – это дело девятое. Но почему, скажите, вам и не принять в них участия? Будто бы вам уж так к спеху требуется их выселить? Ну хоть подождите немного, покамест я сам у помещика похлопочу. Чем вы рискуете, если подождёте с месяц?

– Как чем я рискую-с?! – взвился с кресла урядник. – Помилуйте, да всем рискую, и прежде всего службой-с. Бог его знает, каков этот господин Ильяшевич, новый помещик. А может быть, каверзник-с… из таких, которые, чуть что, сейчас бумажку, пёрышко и доносик в Петербург-с? У нас ведь бывают и такие-с!

Я попробовал успокоить расходившегося урядника:

– Ну полноте, Евпсихий Африканович. Вы преувеличиваете всё это дело. Наконец что же? Ведь риск риском, а благодарность всё-таки благодарностью.

– Фью-ю-ю! – протяжно свистнул урядник и глубоко засунул руки в карманы шаровар. – Тоже благодарность называется! Что же вы думаете, я из-за каких-нибудь двадцати пяти рублей поставлю на карту своё служебное положение? Нет-с, это вы обо мне плохо понимаете.

– Да что вы горячитесь, Евпсихий Африканович? Здесь вовсе не в сумме дело, а просто так… Ну хоть по человечеству…

– По че-ло-ве-че-ству? – иронически отчеканил он каждый слог. – Позвольте-с, да у меня эти человеки вот где сидят-с!

Он энергично ударил себя по могучему бронзовому затылку, который свешивался на воротник жирной безволосой складкой.

– Ну уж это вы, кажется, слишком, Евпсихий Африканович.

– Ни капельки не слишком-с. «Это – язва здешних мест», по выражению знаменитого баснописца, господина Крылова. Вот кто эти две дамы-с! Вы не изволили читать прекрасное сочинение его сиятельства князя Урусова под заглавием «Полицейский урядник»?

– Нет, не приходилось.

– И очень напрасно-с. Прекрасное и высоконравственное произведение. Советую на досуге ознакомиться…

– Хорошо, хорошо, я с удовольствием ознакомлюсь. Но я всё-таки не понимаю, какое отношение имеет эта книжка к двум бедным женщинам?

– Какое? Очень прямое-с. Пункт первый (Евпсихий Африканович загнул толстый, волосатый указательный палец на левой руке): «Урядник имеет неослабное наблюдение, чтобы все ходили в храм божий с усердием, пребывая, однако, в оном без усилия…» Позвольте узнать, ходит ли эта… как её… Мануйлиха, что ли?.. Ходит ли она когда-нибудь в церковь?

Я молчал, удивлённый неожиданным оборотом речи. Он поглядел на меня с торжеством и загнул второй палец.

– Пункт второй: «Запрещаются повсеместно лжепредсказания и лжепредзнаменования…» Чувствуете-с? Затем пункт третий-с: «Запрещается выдавать себя за колдуна или чародея и употреблять подобные обманы-с». Что вы на это скажете? А вдруг всё это обнаружится или стороной дойдёт до начальства? Кто в ответе? – Я. Кого из службы по шапке? – Меня. Видите, какая штукенция.

Урусов Владимир Петрович (1860–1907) – аристократ, камер-юнкер Двора Его Императорского Величества, советник Московского губернского правления, вице-губернатор Енисейской и Херсонской губерний [Карчаева Т. Г. Енисейский вице-губернатор из рода князей Урусовых: к биографии чиновника конца XIX – начала ХХ вв. Общество: философия, история, культура. № 1. 2016. С. 60–62]. Владимир Петрович составил сборник сведений для низших чинов уездной полиции под названием «Полицейский урядник», который издали в Москве в 1895 году [Прим. ред.].

Все правила, на которые ссылается Евпсихий Африканович, представлены в параграфе «Устав о предупреждении и пресечении преступлений». Первое правило – это третий пункт параграфа издания: «Всѣ должны въ церкви Божіей быть почтительными и входить въ храмъ Божій съ благоговѣніемъ, безъ усилія» [Полицейский урядник. Изд. 2. М.: Тип. А. Г. Кольчугина, 1895. С. 125]. Видно, что это правило Евпсихий Африканович приукрасил: в книге не говорится о том, что урядник должен следить за посещаемостью церкви.

Далее он упоминает пункты 30–31 параграфа: «Запрещаются лжепредсказанія и лжепредзнаменованія» и «Запрещается выдавать себя за колдуна или чародѣя и употреблять подобные обманы, основанные на суевѣріи, невѣжествѣ или мошешічествѣ» соответственно [Полицейский урядник. Изд. 2. М.: Тип. А. Г. Кольчугина, 1895. С. 128].

Пункт 33 Устава о предупреждении и пресечении преступлений доказывает, что Евпсихий Африканович действительно должен препятствовать языческим обрядам: «Приходскіе Священники должны отвращать прихожанъ своихъ отъ всякихъ суевѣрій, a мѣстное полицейское начальство старается не допускать къ совершенiю суевѣрныхъ обрядовъ» [Полицейский урядник. Изд. 2. М.: Тип. А. Г. Кольчугина, 1895. С. 128].

Он опять уселся в кресло. Глаза его, поднятые кверху, рассеянно бродили по стенам комнаты, а пальцы громко барабанили по столу.

– Ну а если я вас попрошу, Евпсихий Африканович? – начал я опять умильным тоном. – Конечно, ваши обязанности сложные и хлопотливые, но ведь сердце у вас, я знаю, предоброе, золотое сердце. Что вам стоит пообещать мне не трогать этих женщин?

Глаза урядника вдруг остановились поверх моей головы.

– Хорошенькое у вас ружьишко, – небрежно уронил он, не переставая барабанить. – Славное ружьишко. Прошлый раз, когда я к вам заезжал и не застал дома, я всё на него любовался… Чудное ружьецо!

Я тоже повернул голову назад и поглядел на ружьё.

– Да, ружьё недурное, – похвалил я. – Ведь оно старинное, фабрики Гастина – Ренета, я его только в прошлом году на центральное переделал. Вы обратите внимание на стволы.

Гастин – Ренет – французская оружейная фирма, созданная в 1812 году в Париже. Однако возникла она раньше, в 1793 году, когда оружейник Анри Ренет получил ссуду на открытие фирмы. Затем компаньоном фирмы стал Луи Гастин, «участник военных операций под руководством императора Наполеона I Бонапарта». Гастин – Ренет производила дорогое оружие «высокого класса», в том числе декорированное «гравировкой и драгоценными металлами», и была популярна не только во Франции, но и за рубежом. На парижской выставке 1855 года император Луи Наполеон III Бонапарт «скупил всё оружие, выставленное фирмой, и заявил, что стоит оно больше уплаченной суммы». Так Гастин – Ренет получила ведущее положение на оружейном рынке. С 1850-х годов фирма носила титул «Оружейник императора, наследного принца, королевы и короля Испании» и поставляла оружие «французскому императорскому и испанскому королевскому дворам» [Двустволка Gastinne-Renette à Paris | Охотники. ру].

В литературе, помимо «Олеси» Александра Куприна, оружие этой фирмы упоминается в романе «Милый друг» Ги де Мопассана [Прим. ред.].

– Как же-с, как же-с… я на стволы-то главным образом и любовался. Великолепная вещь… Просто, можно сказать, сокровище.

Наши глаза встретились, и я увидел, как в углах губ урядника дрогнула лёгкая, но многозначительная улыбка. Я поднялся с места, снял со стены ружьё и подошёл с ним к Евпсихию Африкановичу.

– У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю всё, что он похвалит, – сказал я любезно. – Мы с вами хотя и не черкесы, Евпсихий Африканович, но я прошу вас принять от меня эту вещь на память.

Урядник для виду застыдился.

– Помилуйте, такую прелесть! Нет, нет, это уже чересчур щедрый обычай!

Однако мне не пришлось долго его уговаривать. Урядник принял ружьё, бережно поставил его между своих колен и любовно отёр чистым носовым платком пыль, осевшую на спусковой скобе[54]. Я немного успокоился, увидев, что ружьё, по крайней мере, перешло в руки любителя и знатока. Почти тотчас Евпсихий Африканович встал и заторопился ехать.

– Дело не ждёт, а я тут с вами забалакался, – говорил он, громко стуча о пол неналезавшими калошами. – Когда будете в наших краях, милости просим ко мне.

– Ну а как же насчёт Мануйлихи, господин начальство? – деликатно напомнил я.

– Посмотрим, увидим… – неопределённо буркнул Евпсихий Африканович. – Я вот вас ещё о чём хотел попросить… Редис у вас замечательный…

– Сам вырастил.

– Уд-дивительный редис! А у меня, знаете ли, моя благоверная – страшная обожательница всякой овощи. Так если бы, знаете, того, пучочек один.

– С наслаждением, Евпсихий Африканович. Сочту долгом… Сегодня же с нарочным[55] отправлю корзиночку. И маслица уж позвольте заодно… Масло у меня на редкость.

– Ну, и маслица… – милостиво разрешил урядник. – А этим бабам вы дайте уж знак, что я их пока что не трону. Только пусть они ведают, – вдруг возвысил он голос, – что одним спасибо от меня не отделаются. А засим[56] желаю здравствовать. Ещё раз мерси[57] вам за подарочек и за угощение.

Он по-военному пристукнул каблуками и грузной походкой сытого важного человека пошёл к своему экипажу, около которого в почтительных позах, без шапок, уже стояли сотский[58], сельский староста и Ярмола.