Дома я репетировала за бабушкиным старомодным туалетным столиком с трехстворчатым зеркалом. Узкие высокие зеркала справа и слева можно было двигать и «настраивать». Заставленный помадами, пудрами и флаконами с духами, которыми бабушка давно не пользовалась, столик казался гостем из далекого прошлого. Впрочем, так оно и было: он достался бабушке лет сорок назад – кто-то из друзей переезжал в большой город и отдал ей спальный гарнитур. Воспоминания о том, как дешево он ей обошелся, всегда возвращали бабушке хорошее настроение.

Столик украшали несколько шкатулок. Самая маленькая, малахитовая, с окантовкой из потемневшего серебра, принадлежала еще моей прабабушке и умещалась на ладони. В ней хранились увесистые янтарные и бирюзовые клипсы. Я часто их примеряла. Уши у меня, как и у бабушки, не были проколоты, мне хотелось носить сережки, но она считала, что это ни к чему. А я и не спорила.

С детства ее туалетный столик был моей гримеркой и домашним театром. Сколько драматических историй видели эти зеркала! Я надевала по кольцу на каждый палец, обвешивалась бусами, ярко красилась и превращалась в Безумную вдову, настолько поглощенную любовью к драгоценностям, что давала им имена и беседовала, как с живыми. Кольца были надменные и язвительные, как завистливые придворные дамы.

На смену вдове приходили сразу двое: обнищавшая дочь графа и владелица ломбарда. Чтобы свести концы с концами, дочь графа торговала цветами на улице, но денег едва хватало, и в конце концов она решила заложить фамильное кольцо, единственное, что напоминало о матери. По дороге в ломбард она винила себя, стыдилась своего поступка, просила прощения у покойной матери, а хозяйка ломбарда, жестокая старуха, посмеивалась про себя и нарочно предлагала за кольцо жалкие гроши.

Кроме них были: колдунья, выдающая себя за хозяйку парфюмерного салона, красавица, отвергнувшая богатого графа и завоеванная им при помощи про́клятого ожерелья, и юная актриса, безответно влюбленная в исполнителя главной роли.

Все они были моей большой тайной: я бы умерла от стыда, если бы о них узнали бабушка с дедушкой или Зяблик. Она была хорошей подругой, пока не бросила меня ради Русаковой, но никогда не умела хранить тайны. А если бы узнал Троша…

Я просто садилась за туалетный столик и пропадала из реальности. Сегодня репетировала Вирджинию. Роль была совсем свежая, неисследованная, и мне нравилось делать пометки в сценарии: выделять желтым маркером свои реплики, расставлять акценты и паузы, подчеркивать особо важные места.

Я надела бирюзовые клипсы (глупо, конечно, но они были своего рода пропуском, позволявшим мне стать на время кем-то другим), выпрямила спину и представила в зеркале Сережу, вернее, призрака Кентервильского.

– «А что касается совести, то не вы ли таскали краски из моей коробки, чтобы подновлять это дурацкое кровавое пятно в библиотеке? Сначала вы украли все красные, и я не могла больше рисовать закаты, потом забрали изумрудную зелень и желтый хром, и в конце концов у меня ничего не осталось, кроме индиго да китайских белил, и мне пришлось рисовать только лунные пейзажи, а они такие трудные и на них так грустно смотреть!»

«Сережа» заспорил, заходил, перескакивая из одного зеркала в другое:

– «Но что мне оставалось делать? Где теперь достанешь настоящую кровь?»

«А что, если немного изменить сценарий?» – подумала я. Пусть лорд Кентервиль будет не старым, а молодым – запутавшимся, совершившим много страшных ошибок, застрявшим между мирами. Но любовь к Вирджинии исцеляет его. Ведь есть там такая фраза: «Любовь сильнее, чем Смерть». К тому же у нас все равно не было герцога, жениха для Вирджинии.

Я вспомнила, как в детстве была влюблена в Каспера, дружелюбное привидение из мультфильма, и представляла себя в роли главной героини – Кэт. И вот опять я влюблена в привидение.

Прочитав мои мысли, зеркальный Сережа улыбнулся мне уголком рта. Он неотрывно смотрел на меня, притягивал к себе, и я на миг забыла, что он ненастоящий.

Дверь приоткрылась, Сережа скользнул по ней взглядом и исчез.

Я обернулась: на пороге, опираясь на палочку, стоял дедушка. Ему всегда удавалось передвигаться бесшумно.

– Играешь? – спросил он задорно.

– Репетирую! У меня же спектакль! – выпалила я. Щекам сделалось жарко.

– Молодец! Бабушка к столу зовет.

Дедушка медленно зашагал обратно на кухню, напевая: «Бабушка к столу зовет!..» Была у него такая забавная привычка – напевать какие-нибудь самые обычные фразы вроде «не сложился мой пасьянс».

На нем не было очков, и я понадеялась, что он ничего не заметил. Быстро сдернула клипсы и сунула их в малахитовую шкатулку.

На ужин были тефтели и винегрет, который я уже видеть не могла. Типичная наша зимняя еда. Мне винегрет никогда не нравился, но зимой и весной никаких овощей, кроме капусты, свеклы и морковки, не купишь. Вернее, купишь, конечно, но только в дорогом супермаркете. Бабушка говорила, что там помидоры стоят, как заграничные лекарства.

А мама по выходным всегда делала омлет с помидорами, и не важно – лето или зима. Страшно захотелось жареных помидоров!

Конечно, родители давали бабушке деньги на питание и мое содержание, и мы могли бы купить зимой помидоры, но бо́льшую часть бабушка откладывала мне на приданое.

«На что тебе сейчас тратить? – удивлялась она. – Все же есть, а это будет твое приданое!» Смешное слово, от него веет расписным ларчиком и сарафанами.

Мое приданое бабушка хранила на верхней полке большого шкафа, который прибыл вместе с туалетным столиком. Там же копились нераскрытые подарки от подруг, бывших коллег и моих родителей: духи́, косметика, шарфы, чайные сервизы, коробки шоколадных конфет. Их можно было передаривать: конфеты – врачам, духи и шарфы – подругам, чайные сервизы – на дни рождения и Новый год.

Моим родителям бабушка дарила исключительно открытки, да и то почему-то никогда не сочиняла поздравление сама, просто подписывалась под готовым стишком. Стишки, правда, выбирала очень внимательно.

Взбираясь к тайнику, о котором, по ее мнению, никто не догадывался, бабушка тяжело ставила ногу на кряхтящий стул и, убедившись, что баланс найден, запрыгивала целиком. Я часто видела это из другой комнаты и всегда переживала, не треснет ли старый стул. Но бабушка ни в коем случае не позволила бы мне залезть вместо нее: я бы узнала, где находится тайник!

Если разобраться, действительно, на что мне было тратить? Одежду покупала мама перед школой и накануне моего дня рождения. У папы всегда можно было что-нибудь попросить, если надо. Косметикой я не пользовалась. На две мои страсти – книжки и всякие ручки-блокноты – бабушка никогда не жалела денег.

Не хватало только на подарки друзьям, а так хотелось их придумывать, выбирать, красиво заворачивать и преподносить! Ирине Борисовне – литературный браслет, Антону – постер с цитатой Стивена Хокинга, Вере Михайловне – смешные носочки для будущего малыша, Зяблику – духи, Сереже… Сереже выбирать было трудно. Ему нужно что-то такое… чтобы он сразу все понял.

Бабушка ела второпях – что-то застревало в зубах или оказывалось на подбородке. Дедушка ел медленно и задумчиво, и бабушка его подгоняла.

Дедушка любил дарить подарки, даже на свой юбилей каждому гостю что-то подарил на память.

Когда я была маленькая, в соседнем доме, где теперь обычные квартиры, было общежитие. Дедушка часто угощал общежитских детей конфетами. Детей этих у нас во дворе недолюбливали. Почему – не знаю. То ли потому, что они были приезжие и говорили с акцентом, то ли потому, что хуже нас одевались, но я вслед за остальными тоже их сторонилась.

А дедушка, бывало, купит мешок конфет на развес, сядет на лавку и угощает их, а они ему про свои родные места рассказывают, и лицо у него светится, даже борода как будто искрится. А мне тогда так стыдно было: мой собственный дед! Наших дворовых врагов! Конфетами!

Про подарки тоже сочинение не напишешь. Неловко. Бабушка обидится, если прочитает. Она же меня вырастила, а дедушка только пасьянсы раскладывал и все раздаривал. Так она говорила. А мне порой становилось страшно, что я буду похожей на нее, а не на дедушку.

– Тебе Трошка звонил, – вспомнила бабушка. От винегрета губы ее стали розовыми и масляными. – Я сказала, что ты репетируешь.

– Кто-кто? Прошка? – хохотнул дедушка, отставляя тарелку.

– Трошка! «Тэ»! «Тэ»! – с раздражением отчеканила бабушка.

Но дедушка на нее никогда не обижался.

– Ах, Трошка! Кавалер твой?

– Ну да, конечно, – пробормотала я.

Трошины сообщения на мобильный я игнорировала уже несколько дней. Так он взялся на домашний звонить!

– Говорит, что вы вроде в кино собираетесь, – подозрительно прищурилась бабушка.

– Это он собирается, а я – нет.

Бабушку это успокоило.

– То-то я и думаю, что он мне лапшу на уши вешает. Он же двоечник! Наша Верочка на такого и не посмотрит! Помнишь, дед, как он ей в третьем классе жвачкой в волосы плюнул? Все состригать пришлось.

О да! Я отлично помнила, как жвачный комок стукнул меня по затылку, но не отвалился, а приклеился, как огромный серый клещ. А вслед за ним в меня полетели смешки, такие же липкие и мерзкие, как эта жвачка.

«Смотри, у тебя кнопка на голове выросла! Би-и-и-ип!» – сказал Трошка и надавил, размазывая эту гадость.

У меня были красивые длинные волосы: я отращивала их всю жизнь. В парикмахерской локоны один за другим падали и скользили по накидке на холодный кафельный пол – неживые, ненужные. А потом уборщица грязной шваброй сгребла их в совок. Так я стала самой уродливой в классе. Нет, во всей школе. Единственная почти лысая девочка.

– Плюнул – значит, любит! – заулыбался дедушка.

– Ты что болтаешь-то? – осадила его бабушка.

Я решила перевести тему:

– Дедушка, не хочешь в карты сыграть?

– Давай, радость моя, давай! – Он с кряхтеньем поднялся и засеменил в комнату – немного прибраться.

Бабушка заметно скисла и без удовольствия откусила от пряника.

– Хочешь с нами? – предложила я, хоть и знала, что откажется.

– Нет, нет, иди. Мне еще посуду мыть.

– Давай я помою?

– Не надо. Иди вон дедушку развлеки, а то он сидит целый день без дела, скучает.

– Ну ба, не обижайся!

– Да я разве когда-нибудь обижаюсь? – усмехнулась бабушка почти убедительно.