Мы часто вспоминаем свое существование в виде яйца. Мы помним себя яйцеклеткой, которая не желает оплодотворения и хочет, чтобы ее оставили в покое, и в то же время – считает, что выбрать для рождения нового существа должны именно ее, ибо только она мыслит себя достойной этой миссии [см. «Безумие и миссия»].

Мы помним себя яйцом вымирающего рептилоида, которое лежало на Агоре в античных Афинах, и почти все принимали его за камень. На него присаживался Сократ, на него ставил ногу Платон, к нему подходил и в задумчивости ковырял наросшие на скорлупе окаменелости Аристотель, на него садился Диоген и спокойно испражнялся. А мы – внутри яйца – слышали их беседы, диалоги и разговоры каждого с самим собой.

Мы помним себя яйцом древнего ящера, который еще не умеет летать, но безумно хочет, и потому у него начинают формироваться крылья; а когда он вылупится, то в неудачной попытке взлететь огласит древний лес протяжным и хриплым криком.

Мы помним себя золотым яйцом, которое снесла Курочка Ряба, неудачливый демиург; помним и попытки Деда и Бабы разбить его, помним его гибель от хвоста безумной мыши-трикстера. Мы помним все это, и оттого наша память пахнет безумием.