В любом безумии спит Эрос. Он тихо дышит и не собирается просыпаться. Для его пробуждения безумие должно сжаться и уступить ему пространство.

Это не значит, что любое безумие эротично. Скорее, наоборот – оно антиэротично. Оно подобно привязанному к столбу святому Себастьяну, в которого пускает стрелы безумный Эрот-Купидон.

Эрос способен вывести разум из темницы безумия, но только для того, чтобы заключить его в другую тюрьму, еще более надежную, но при этом – более просторную и светлую, создающую иллюзию свободы [см. «Безумие и свобода»]. Действия Эроса всегда необратимы, даже если учесть, что время [см. «Безумие и время»] – вовсе не линия от «прошлого» к «будущему», а неровная поверхность.

Узники Эроса всегда поют об освобождении и эмансипации [см. «Безумие и эмансипация»] и предают поруганию безопасность. Они всегда заключены в разные камеры и даже не подозревают, сколько миллиардов заключенных в этой тюрьме. Мы не замечаем тюрьмы, если стены – далеки и прозрачны, если ярко светит солнце [см. «Безумие и солнце»], и, если нам не хочется ее замечать.