Мы совершаем насилие над вещами при помощи слов и понятий. Как только мы приписываем какой-либо вещи определенное наименование, мы немедленно ставим ее в жесткие границы [см. «Безумие и границы»], но при этом нам кажется, что мы приручаем ее.

Безумие освобождает вещи от ига слов, но сковывает их новыми ограничениями, присущими самому безумию. Вещи начинают представать перед нами в новых видах и формах, и этот парад дает нам чувство невиданной свободы [см. «Безумие и свобода»], но лишает опоры.

Вещи всегда покрыты слоями дополнительных смыслов и никогда не являются нам в своей наготе. И дело тут не в кантовском различении «вещей-в-себе» и «вещей-для-нас», а в окружающем вещи «тумане» из «вещевой пыли», который становится гуще и непрозрачней с каждым новым обращением к одной и той же вещи. Вещи, к которым мы обращаемся слишком часто, постепенно истончаются и превращаются в этот самый туман.

Вещи никогда не бывают «реальными» [см. «Безумие и реальность»] или нереальными, они всегда являются нам на краешке колодца [см. «Безумие и колодец»], ведущего в Ничто [см. «Безумие и Ничто»], и готовы спрыгнуть туда при любом неаккуратном обращении. «Безумие вещей» – отдельная междисциплинарная отрасль, подобная социологии вещей, а «безумные вещи» потихоньку становятся предметом изучения для современной психиатрии, иногда – в дискурсе о «безумном доме» или «безумном городе».