Оскар Уайльд был не так уж безумен. Совсем немножко. Ну, может быть, чуть больше, чем немножко.
«Не каждый, проходя двором,
О гроб споткнется свой».
Баллада продолжает звучать над Темзой. И плывет над водой, как безумная жизнь, как безумная страсть, как безумное признание молчаливому небу.
«И лишь когда живой умрет,
Созреет страшный плод».
Но живое не умирает. Мертвое тоже не умирает. Ничто не умирает. Все будет всегда. Как эти сказки. Как эти строки. Как Редингский камень.
«Но кто готов на смертный зов
В петле пуститься в пляс?»
Никто не готов. И каждый готов. Всегда готов. Только бы успеть дорисовать портрет своего старого знакомого. Или тайного любовника. Или Саломеи, целующей мертвую голову.
«Да ужас, разевая пасть,
Смеялся из угла».
Ужас является важным свидетелем. Сторона обвинения любит вызывать его в суд. И там он смеется уже во весь голос, как Маяковский.
«Кто много жизней получил,
Тот много раз умрет».
Каждый получил много жизней. Каждый умрет много раз. И потому не умрет никогда. Об этом уже сказано. Сказано ночью.
Но это не так важно – можно повторить и днем.
«Там страх его не поразит
Безумьем в час ночной».
А поразит его оловянное сердце Принца, мертвый Скворец и далекий Египет, полный загадок и недостижимости.