Беда пришла на четвёртой неделе. Как всегда — не оттуда, откуда ждали.

Эран ждал Гильдию. Каждое утро — в каменоломне, перед тренировкой — он разворачивал сенсорику на полный радиус и сканировал портовый район, отслеживая яркую точку гильдейского мага, который всё ещё ходил по причалам, задавая вопросы. Каждый вечер — на крыше склада — он следил за маршрутами стражи, запоминая, где они останавливаются, с кем говорят, куда смотрят. Он ждал — чего-то организованного, заметного, опасного. Чего-то, что можно почувствовать сенсорикой за двести метров, увидеть глазами за сто, просчитать головой за десять. Чего-то — от людей в чистой одежде с гильдейскими печатями или в синих плащах с серебряной вышивкой.

А пришли — Псы.

Рэт знал, что это случится. Знал — с того самого дня, когда Эран положил перед ним первую серебряную монету вместо медяка. Может — знал даже раньше. Может — с того момента, когда мелкий спокойно согласился платить медяк в день за дырявый склад и не скулил, не торговался, не пытался разжалобить. Тогда Рэт подумал: «Этот — другой. Этот — ждёт.» Ждущие — опаснее кричащих. Ждущие — всегда знают что-то, чего не знаешь ты.

Но знание — одно, а подготовка — другое. Рэт понимал законы нижнего города не хуже, чем Эран понимал законы Эфира. И главный закон был прост, как дубинка: деньги — пахнут.

Не метафорически — почти буквально. Когда у человека появляются деньги, он начинает меняться. Ест лучше — и лицо полнеет, кожа розовеет, глаза перестают быть мутными от постоянного голода. Одевается чище — не в шелка, не в бархат, но рубаха без дыр, сапоги без каши на подошвах, плащ, который не расползается от первого дождя. Двигается увереннее — не жмётся к стенам, не обходит лужи, не отводит глаза. Даже походка — меняется: шире шаг, прямее спина, выше подбородок.

Рэт — стал пахнуть иначе. И его ребята — тоже. Тикс — больше не торчал у рыночных прилавков, высматривая момент, чтобы стянуть яблоко или кусок хлеба, потому что яблоки и хлеб лежали на складе каждый вечер. Дэн — перестал стоять у задних дверей таверн, выпрашивая объедки у кухарок, которые швыряли ему кости и огрызки, как собаке. Мышь — носила сапоги. Настоящие сапоги — пусть с блошиного рынка, пусть на размер больше, пусть с потёртыми носами — но сапоги, а не тряпки, намотанные на посиневшие ступни.

Это — видно. Это — заметно. В нижнем городе, где каждый второй — голоден, а каждый третий — готов украсть ради куска хлеба, сытость бросается в глаза, как факел в темноте.

Псы — заметили. Конечно заметили. Это — их работа. Их единственная настоящая работа, если убрать всю шелуху из угроз, дубинок и сломанных пальцев. Замечать — кто богатеет. Кто зарабатывает. Кто живёт лучше, чем вчера. И — кто забывает платить за эту разницу.

Вечер. Четвёртая неделя. Склад.

Эран — варил очередную партию: три горшочка мази, сидя на полу, скрестив ноги, при свете Эфирного огонька, спрятанного между ладонями. Огонёк — крошечный, золотистый, размером с ноготь — освещал только руки и горшочек, всё остальное тонуло в темноте. Эфир тёк по каналам, мягко, ровно, привычно. Пальцы — работали: размять мох, настрогать корень, смешать с глиной, добавить сок ягод, направить поток. Рутина. Медитация в движении. Тело — делало, разум — думал о другом: о завтрашней тренировке, о новом рецепте из «Компендиума», о записи в тетради Грэма, которую он хотел перечитать.

Рэт ушёл час назад. Забрал Тикса на «обход» — привычный вечерний маршрут по портовому району. Проверить точки, пройтись по знакомым переулкам, показать лицо тем, кому нужно видеть лицо, собрать новости, слухи, информацию. Рэт называл это «обход». Эран про себя называл это «разведка». Суть — одна.

Мышь — сидела в своём углу, за штабелем досок. Точила найденный где-то гвоздь о камень — монотонно, ритмично, с тихим шканьем, которое стало частью фона склада, как скрип досок и шуршание крыс. Зачем ей острый гвоздь — Эран не спрашивал. Знал зачем. Мышь — жила на улице с семи лет. Острый гвоздь — её оружие. Единственное, которое помещалось в маленький кулак.

Дэн — спал, привалившись к стене у входа, рот открыт, голова запрокинута, храп — густой, сочный, раскатистый, как работающая пилорама. Дэн храпел всегда, в любом положении, в любую погоду. Это — раздражало первую неделю. Потом — стало привычным. Потом — стало почти успокаивающим: если Дэн храпит — значит, всё нормально.

Сенсорика — фоновая, на тридцать метров. Привычка. Эран не выключал её, как не выключают дыхание. Даже во сне — она работала, тихая, пассивная, как сигнализация на минимальной чувствительности. Точки — мерцали в его восприятии: Дэн — тёплый, плотный, стабильный, у стены. Мышь — маленькая, тихая, почти незаметная, за досками. Крысы — в углах, серые, юркие, привычные. Кот — на крыше соседнего склада, свернувшийся в клубок. Двое рабочих — в дальнем конце пристани, сидят у костра, курят.

И — новые. Пять. Нет — шесть. Нет — Эран сузил луч, вслушался, пересчитал — шесть, точно шесть. Идут к складу. По портовой улице, от перекрёстка у таверны «Ржавый якорь». Быстро. Целенаправленно. Не прогулка, не патруль — движение с конкретной целью. Строем — нет, не строем, но — группой, кучно, плечом к плечу. Так ходят люди, которые знают, куда идут. И зачем.

Эран — замер. Руки — над горшочком. Эфирный огонёк — погас, словно задутый. Темнота — мгновенная, абсолютная, как захлопнувшаяся дверь. Только храп Дэна и шканье гвоздя.

— Мышь, — сказал он. Тихо. Ровно. Без тревоги — без времени на тревогу. — За ящики. Дальний угол. Сейчас. Не шевелись, не дыши, не смотри.

Мышь — не спросила. Не уточнила. Не замешкалась ни на секунду. Исчезла — мгновенно, бесшумно, как её тёзка, как тень, скользнувшая в щель между досками. Только лёгкий шорох — и всё. Она умела это лучше всех: быть невидимой. Это — не навык. Это — способ выживания, впитанный с молоком, которого не было, и с побоями, которые были.

— Дэн. Дэн!

Храп — оборвался. Рывок — от стены, кулаки сжаты, глаза — мутные спросонья, но тело — уже в позиции, уже готово. Рефлекс. Дэн — был не умён, но тело его было умнее головы: два года на улице научили просыпаться в боевой готовности быстрее, чем мозг успевал понять, от чего именно проснулся.

— Тихо. За мной. В дальний угол. Не высовывайся.

Дэн — не понял, но подчинился. Привычка — Рэт командовал так же: коротко, без объяснений, на скорости. Когда Рэт говорил «прыгай» — прыгали. Когда мелкий говорил «в угол» — шли в угол. Иерархия — простая. Работающая.

Эран — спрятал горшочки в мешок, мешок — за доски, в щель, которую он оставлял именно для этого, рассчитал ещё на второй неделе, когда понял, что тайник нужен не «на всякий случай», а — обязательно. Проверил — кольцо на пальце, нож на поясе, мешок за досками, Мышь за ящиками, Дэн в углу.

Сам — отступил в тень у дальней стены. Спиной — к доскам. Лицо — к двери. Рука — на ноже. Другая рука — свободна. Эфир — в каналах, на готовности. Не заклинание — просто готовность. Как вода в запруде: спокойная, тихая, но — открой створку, и она снесёт всё.

Шесть точек — ближе. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Остановились. У двери. Перегруппировка — двое по бокам, четверо по центру. Профессионально? Нет. Привычно. Так — ходят люди, которые выбивали двери много раз и знают, что первый в проёме — получает удар.

Пауза — три секунды. Может — кто-то кивнул. Может — кто-то сказал слово, которое Эран не расслышал.

Дверь — распахнулась. С ноги. Тяжёлой, подкованной, привычной к этому движению. Петли — хрустнули, но выдержали. Дерево — крякнуло. Щепки — полетели.

Шестеро. Взрослые мужчины. Все — крупные, все — вооружённые, все — с лицами людей, которым не впервой входить в чужие дома без приглашения.

Первый — широкоплечий, с бычьей шеей и красным лицом, нёс факел в левой руке и дубинку в правой. Дубинка — не просто палка: обитая железом на конце, с полоской кожи на рукояти, вытертой до блеска от частого использования. Рабочий инструмент.

Второй — худой, жилистый, с длинными руками и коротким ножом, который он держал обратным хватом, лезвием вдоль предплечья. Привычка ножовщика — ножом в таком хвате не режут, а колют. Снизу, под рёбра, в бок. Быстро. Тихо.

Третий и четвёртый — кулаки. Без оружия, но с кулаками размером с детскую голову и глазами, в которых не было ничего, кроме равнодушной готовности бить. Не злости — равнодушия. Бить — для них — работа. Как для грузчика — таскать ящики.

Пятый — с коротким топором на плече. Не боевым — плотницким, но — остро заточенным, с тёмными пятнами на обухе, которые могли быть ржавчиной, а могли — не ржавчиной.

Шестой — позади всех. Невысокий, жилистый, с лицом, похожим на высохшую грушу: узкое, сморщенное, с глубокими складками от носа к подбородку и маленькими, тусклыми глазами, утонувшими в морщинах. Он не нёс оружия. Не нужно было. Его оружие — пятеро, которые стояли перед ним.

Жила.

Эран знал его — по описаниям Рэта, по ночным шёпотам, по имени, которое произносилось с осторожностью, как произносят название болезни, от которой нет лекарства. Жила — главарь Псов. Бывший стражник — из тех, которых выгоняют не за некомпетентность, а за то, что они слишком хорошо понимают, как работает система, и начинают работать на себя. Убийца — не по призванию, а по необходимости: убивал, когда нужно, не больше и не меньше. Тридцать лет, но выглядел на сорок пять — или на пятьдесят: улица старит быстрее, чем время.

Тело — сухое, жёсткое, ни грамма лишнего, как у человека, который ест ровно столько, чтобы не ослабнуть, и ни куска больше. Руки — длинные, узловатые, с костяшками, покрытыми старыми шрамами. Глаза — маленькие, тусклые, спокойные. Глаза человека, который давно перестал видеть в других людях — людей. Только — вещи. Вещи, которые можно использовать, сломать, продать или выбросить. В зависимости от обстоятельств.

Факел — осветил склад. Оранжевый свет — прыгнул по стенам, по доскам, по полу. Тени — заметались, как перепуганные крысы. Мусор, доски, тюфяки. Пустой пол — почти пустой. Двое мальчишек — у дальней стены: один — худой, тёмноволосый, серые глаза, стоит прямо, руки по швам; второй — крупнее, стоит чуть позади, кулаки сжаты, лицо — испуганное, но упрямое.

Жила — скользнул взглядом по складу. По углам. По штабелю досок. По ящикам в дальнем конце. Профессиональный взгляд — оценка пространства, подсчёт выходов, определение угроз. Не заметил Мышь — или не стал замечать. Не за ней пришёл. Мышь — не стоила внимания.

— Ну, — сказал Жила. Голос — тихий, скрипучий, как ржавая дверная петля, которую давно не смазывали. Голос — который не нужно было повышать. Его — слышали. Всегда. Потому что тишина, которая следовала за его словами, была громче любого крика. — Где крыса?

— Рэта нет, — сказал Эран. Спокойно. Ровно. Голос — контролируемый, как поток Эфира в каналах: не громче, чем нужно, не тише, чем позволено. — Ушёл.

— Вижу, — Жила — не шевельнулся. Стоял — за спинами своих людей, руки — свободно вдоль тела, голова — чуть наклонена вбок, как у птицы, которая рассматривает червяка перед тем, как клюнуть. — А ты — кто?

— Никто. Живу здесь.

— «Живу здесь», — повторил Жила. Медленно, как пробуя каждое слово на вкус. Усмехнулся — одной стороной рта, криво, без веселья. Вторая сторона — не участвовала, как будто забыла, как это делается. Или — не считала нужным. — «Никто, который живёт здесь.» Значит, ты — тот самый мелкий, который варит мазь. Который продаёт на моей территории без моего разрешения. Который зарабатывает — серебро — и не платит — мне.

Не вопрос. Утверждение. Жила — знал. Не всё — но достаточно. Кто-то — рассказал. Кто-то из покупателей, из портовых барыг, из матросов, которые передавали горшочки из рук в руки. Или — кто-то из Псов, который слышал разговор, который подслушал шёпот, который заметил, как Тикс передаёт горшочек незнакомому человеку у третьего причала. Цепочка — длинная, но Псы — терпеливые. И у них — двадцать пар глаз и сорок ушей в каждом переулке нижнего города.

— Мазь — не ваше дело, — сказал Эран. Тихо. Без вызова. Без дерзости. Просто — факт. Как говорят: «Дождь — мокрый» или «Камень — твёрдый». Констатация, а не провокация.

Жила — шагнул вперёд. Один шаг. Его люди — расступились, пропуская, как створки ворот — автоматически, привычно, не думая. Он двигался — плавно, без суеты, без лишних движений. Каждый жест — экономный, точный, как у человека, который давно перестал тратить энергию на что-то, кроме необходимого. Даже моргал — реже, чем нормальные люди.

— Всё, что происходит в нижнем городе — моё дело, — сказал он. Голос — тот же. Тихий, скрипучий. Но — под скрипом — железо. — Каждый медяк, который переходит из рук в руки на моей территории — мой медяк. Каждый горшочек, каждая склянка, каждая монета. Это — правило. Старое правило. Простое правило. Рэт — знает. Платит — каждую неделю. Восемь медяков. Не много — но честно.

Пауза.

— Ты — не платишь.

— Мне никто не говорил, что нужно.

— Теперь — говорю. Я.

Он — кивнул одному из своих. Широкоплечий с дубинкой — шагнул вперёд. К Эрану. Тяжёлые шаги — доски скрипели под весом. Дубинка — в правой руке, факел — в левой. Лицо — тупое, сосредоточенное, как у мясника перед тушей.

Эран — оценил. За секунду. Меньше — за долю секунды. Привычка — Грэм вбил намертво, как кузнец вбивает гвоздь в подкову: «В бою — первые три секунды решают всё. Оценка, решение, действие. Если ты думаешь дольше трёх секунд — ты уже мёртв. Может — ещё стоишь, может — ещё дышишь, но — уже мёртв. Потому что противник — не думает. Противник — действует.»

Шестеро. Взрослые. Вооружены — примитивно, но эффективно: дубинка (обитая железом, один удар по голове — смерть), нож (обратный хват, колющий, под рёбра), топор (плотницкий, но — острый), кулаки (четыре кулака, каждый — размером с голову Тикса). Не маги — ни одного Эфирного фона в сенсорике. Обычные люди. Сильные, опытные, жестокие — но обычные.

Он мог — уничтожить их. За секунды. Три — может, четыре секунды. Воздушный толчок — отбросит широкоплечего в стену: удар невидимой силой в грудь, как кулак великана. Каменная хватка — зажмёт Жиле ноги: земля под ним вздыбится, обхватит щиколотки, сдавит, как каменные клещи. Ледяная игла — пробьёт плечо ножовщику: тонкая, длинная, прозрачная, как стеклянная спица, — войдёт в мышцу и выйдет с другой стороны. Молния — нет. Слишком. Каменные клыки — слишком заметно, слишком разрушительно, слишком — театрально. Огонь — склад загорится, деревянные стены вспыхнут, и тогда — не важно, кто победил.

Мог. Легко. Быстро. Чисто.

Но — нельзя.

Нельзя — использовать магию. Не здесь. Не сейчас. Не так. Шестеро свидетелей — и каждый из них завтра расскажет. Расскажет — в таверне, у причала, у костра, в переулке. «Мальчишка — маг. В портовом районе. Складывает людей одним движением руки. Лёд из пальцев. Камень из пола. Маг — без гильдии, без лицензии, без синего плаща.» Через день — Гильдия. Через два — весь город. Через неделю — может быть — Орден.

Каждое заклинание — цена. Не только Эфир — информация. Каждый свидетель — утечка. Каждая утечка — шаг к обнаружению. Он — строил невидимость два месяца, по кирпичику, по медяку, по молчаливой сделке. Одно заклинание — и стена рухнет.

Значит — без магии. Или — почти без магии. Так мало — что никто не заметит. Так тонко — что никто не поймёт.

Широкоплечий — замахнулся дубинкой. Сверху вниз. Классический удар — всем весом, от плеча, с разворотом корпуса. Грубый. Сильный. Предсказуемый — как восход солнца. Эран — видел этот удар ещё до того, как он начался: по развороту плеча, по переносу веса на переднюю ногу, по тому, как пальцы перехватили рукоять.

Шаг в сторону. Не быстрый — точный. Ровно на ширину тела. Ровно в тот момент, когда дубинка прошла точку невозврата и уже не могла изменить траекторию. Она — свистнула мимо, обдав лицо потоком воздуха, и ударила в пол. Доски — хрустнули, разлетелись щепки, дубинка — застряла в щели между досками на мгновение.

Это мгновение — хватило.

Эран ударил — не кулаком. Ладонью — открытой, жёсткой, с подвёрнутыми пальцами. В бок, под рёбра, снизу вверх. Короткий удар, без замаха, почти незаметный — как будто просто толкнул. Но в удар — он вложил крошечный импульс Эфира. Не заклинание — усиление. Тонкий, ювелирный поток, пропущенный через мышцы предплечья и ладони. Поток, который увеличивал силу удара втрое — но был невидим, неощутим, необнаружим для любого, кто не стоял вплотную и не знал, что искать.

Снаружи — просто удар. Мальчик — ударил мужика ладонью в бок. Смешно. Нелепо.

Результат — не смешной.

Широкоплечий — охнул. Не вскрикнул — именно охнул: коротко, глухо, с выдохом, который вышибло из лёгких вместе с воздухом. Согнулся — пополам, как складной нож. Выпустил дубинку. Сел на пол — тяжело, мешком, хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Глаза — вытаращенные, белые, непонимающие. Рука — прижата к боку. Ребро — не сломано (Эран контролировал силу), но — трещина. Может — ушиб печени. Больно. Очень больно. Достаточно — чтобы не встать.

Тишина.

Пятеро — смотрели. На своего, который сидел на полу и пытался вдохнуть. На мальчишку, который стоял рядом — спокойно, руки опущены, дыхание ровное, лицо — без выражения. Ни злости, ни страха, ни торжества. Ничего. Пустое лицо. Страшное лицо — потому что пустота, где должен быть страх, — пугает больше, чем любой крик.

Ножовщик — дёрнулся. Рефлекс — нож поднялся, тело качнулось вперёд. Но — остановился. Посмотрел на Жилу — ждал команды. Жила — не дал. Жила — смотрел на Эрана. Прищурившись. Маленькие тусклые глаза — неподвижные, как камни на дне реки.

Что-то — изменилось в этих глазах. Не страх — Жила не боялся. Жила — давно разучился бояться, как разучиваются ходить люди, которые двадцать лет сидят в инвалидном кресле. Нет — не страх. Интерес. Холодный, расчётливый, профессиональный интерес. Оценка. Переоценка. Мальчишка — двенадцать... нет, тринадцать лет — одним ударом уложил здорового мужика. Не повезло — ударил точно. Не случайность — расчёт. Шаг в сторону — точный. Удар — точный. Момент — точный.

Это — не мальчишка. Это — что-то другое.

— Быстрый, — сказал Жила. Спокойно, почти одобрительно. Как мастер — о чужой работе. — Для мелкого — быстрый.

— Я не хочу проблем, — сказал Эран. Голос — ровный. Ни дрожи, ни вызова. — Вы пришли за данью. Я понимаю. Это — ваша территория. Рэт — платил. Я — тоже заплачу. Но — не так.

— Не как?

— Не дубинкой. Деньгами. Разговором. Договором — между двумя людьми, которые не хотят проблем друг с другом.

Жила — молчал. Его люди — нервничали: один — переминался с ноги на ногу, тяжело, как лошадь в стойле. Другой — сжимал нож крепче, побелевшими пальцами. Третий — косился на топор, который держал на плече — словно прикидывал, достаточно ли одного удара. Широкоплечий — на полу — перестал хватать ртом воздух и теперь дышал хрипло, с присвистом, держась за бок и глядя на Эрана снизу вверх — с ненавистью и чем-то ещё, что было похоже на суеверный ужас.

— Сколько? — спросил Жила. Одно слово. Короткое. Деловое. Без прелюдий.

— Серебряный в неделю. Вам лично. Не вашим людям — вам. В руки. Без посредников.

Серебряный. Больше, чем Рэт платил за месяц — за всю шайку, за четверых, включая себя. Один серебряный — сто медяков — в неделю. Четыре — в месяц. Больше, чем весь портовый район приносил Псам. От одного мальчишки.

Жила — знал цену денег. Жила — считал быстрее любого купца. Его глаза — не двигались, но за ними — шестерёнки крутились, как в часовом механизме. Серебряный в неделю. Это — много. Подозрительно много. Откуда — у мальчишки — серебряный в неделю? Что — он продаёт? Кому? И — главное — сколько ещё можно взять?

— Два, — сказал Жила.

— Полтора.

Жила — прищурился. Мальчишка — торговался. Не умолял, не соглашался сразу, не бросал деньги к ногам. Торговался — спокойно, точно, уверенно. Как будто — стоял не перед шестью вооружёнными бандитами, а за прилавком лавки.

— Полтора, — повторил Жила. — И — что я получаю — помимо денег?

— Тишину. Вы — не приходите сюда. Не трогаете — меня, моих людей, мой товар. Не спрашиваете — что, откуда, кому. Не знаете — ничего. Я — не существую. Мы — не знакомы. Полтора серебряных — появляются у вас в кармане каждую неделю, как по волшебству. Без источника. Без следов.

Жила — думал. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Тишина — плотная, как туман, как камень, как стена. Его люди — ждали. Не двигались. Не дышали — почти.

— Полтора серебряных, — сказал Жила. Наконец. Голос — ровный, как линейка. — Каждую неделю. Каждый вторник. Мне — лично. У причала, третья скамейка от маяка. Не присылай крысу — приходи сам.

— Принято.

— И — я не спрашиваю, откуда мазь. Не спрашиваю — как. Не спрашиваю — кто ты. Но — если кто-то придёт с вопросами — стража, Гильдия, синие плащи, кто угодно — ты мне не знаком. Я тебя не видел. Ты — не существуешь. Понял?

— Понял.

— И — мелкий.

— Да?

— Мой парень, — Жила кивнул на широкоплечего, который всё ещё сидел на полу, — встанет завтра. Может — послезавтра. Но он — запомнит. Он — злопамятный. Если я скажу «забудь» — забудет. Если не скажу — придёт. Один. Ночью. С топором. Так что — не опаздывай с оплатой. Это — в твоих интересах.

Жила — развернулся. Его люди — потянулись к двери: ножовщик — первый, быстро, не оглядываясь. Кулаки — следом, тяжело, нехотя. Топорщик — помог широкоплечему встать. Тот — охнул, скривился, но встал, держась за бок и поковылял к выходу. Жила — последний — остановился в дверях. Обернулся. Посмотрел — на Эрана. На мальчишку, который стоял в темноте пустого склада и смотрел в ответ — серыми, спокойными, взрослыми глазами.

Жила — ничего не сказал. Вышел. Шаги — удаляющиеся, шаркающие, — затихли.

Темнота. Тишина. Только — скрип доски, где Мышь осторожно, медленно выбиралась из-за ящиков. И — тяжёлое дыхание Дэна, который стоял у стены, кулаки — всё ещё сжатые, челюсть — сведённая, лицо — белое.

— Они ушли? — спросил Дэн. Хрипло.

— Ушли.

— Ты... ты ударил его. Одного из них. Он — здоровый, как бык. А ты — ты...

— Я знаю, Дэн. Всё нормально.

— Нормально?!

— Всё. Нормально.

Дэн — посмотрел на него. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Закрыл. Сел — на пол, на тюфяк, и — уставился в стену. Переваривал. Дэн — переваривал медленно, как и всё остальное.

Мышь — подошла. Тихо. Встала — рядом с Эраном. Не сказала ничего. Просто — встала. Маленькая, тонкая, серая, как тень. И — положила ему на ладонь свой острый гвоздь.

Эран — посмотрел на гвоздь. Потом — на Мышь. На её серые глаза — большие, круглые, серьёзные.

— Спасибо, — сказал он. — Но — оставь себе.

Мышь — забрала гвоздь. Кивнула. Ушла в свой угол. Легла. Закрыла глаза.

Эран — сел на пол. Привалился к стене. Вытянул ноги. Руки — положил на колени. Посмотрел — на свои ладони. Правая — та, которой ударил — не болела. Даже не покраснела. Эфирное усиление — распределило нагрузку равномерно. Никаких следов. Никаких доказательств.

Руки — не дрожали. Голос — не дрожал. Лицо — спокойное. Снаружи — всё в порядке.

Внутри — шторм.

Не от страха. Он — не боялся. Шестеро обычных людей — не повод для страха, когда ты можешь обрушить на них потолок одним движением руки. Шторм — от другого. От сдерживания. От того, как он — мог — и не сделал. От того, как Эфир рвался наружу — горячий, голодный, требующий выхода — а он держал. Сжимал. Контролировал. Как сжимают ладонь на раскалённом угле: не потому что не больно, а потому что отпустить — страшнее.

Он — мог. Мог — убрать их всех. За три секунды. Мог — сжечь, заморозить, раздавить, разбросать по стенам, как тряпичных кукол. Мог — показать, что стоит за серыми глазами и грязной курткой. И это «мог» — давило изнутри, как пар в закрытом котле, как вода за плотиной, как крик в горле, который нельзя — нельзя, нельзя — выпустить.

Он сдержался. И это — стоило больше, чем любое заклинание. Больше — чем молния в Тальме. Больше — чем каменные клыки. Больше — чем всё, чему научил его Грэм.

Потому что Грэм — учил использовать силу. А жизнь — учила не использовать.

Рэт вернулся через час. Тикс — вбежал первым, запыхавшийся, глаза — как плошки.

— Псы были! Я видел — уходили от склада! Шестеро! Один — хромал, держался за бок!

Рэт — вошёл следом. Молча. Посмотрел — на Эрана, сидящего у стены. На Дэна, который всё ещё смотрел в пустоту. На Мышь, которая лежала с закрытыми глазами, но — не спала, Эран чувствовал. На пол — где доска, расколотая дубинкой, ещё не была убрана, и щепки — как мелкие кости — хрустели под ногами.

— Что? — одно слово. Тихое. Тяжёлое. Как камень, положенный на весы.

Эран — рассказал. Коротко. Без эмоций. Без украшений. Жила. Шестеро. Дубинка. Уклонение. Удар — в бок, под рёбра, ладонью. Разговор. Полтора серебряных в неделю. Вторник. Причал. Третья скамейка.

Рэт — слушал. Стоя. Его лицо — каменело с каждым словом, как глина, которую сушат на солнце. Когда Эран замолчал — тишина стояла такая, что было слышно, как за стеной, у соседнего склада, капает вода с крыши.

— Ты — ударил его, — сказал Рэт. Не вопрос — констатация. Медленная, тяжёлая, как каждое слово было отдельным камнем, который он поднимал и взвешивал.

— Да.

— Одного из Псов. Здорового мужика — в два раза больше тебя. С дубинкой. Ты — тринадцатилетний мальчишка — ударил его ладонью и уложил на пол. И он — не встал.

— Он замахнулся первым.

Рэт — посмотрел на него. Долго. В его глазах — не страх. Не злость. Не удивление — Рэт давно перестал удивляться. Что-то другое. Пересчёт. Рэт — пересчитывал. Заново оценивал. Как торговец, который думал, что покупает медь, а получил — золото. Мелкий — не просто маг, который варит мазь и знает слова, которых не знают взрослые. Мелкий — опасен. Физически опасен. Без магии — или почти без магии — опасен. Мальчишка, который стоит перед шестью вооружёнными бандитами, не дрогнув, и торгуется — как купец на ярмарке.

Что — ещё — мелкий может? Чего — ещё — Рэт не знает?

— Жила — запомнит, — сказал Рэт тихо. После долгой паузы. — Он — не из тех, кто прощает. Не из тех, кто забывает. Он — ждёт. Ждёт — и смотрит. И когда решит, что ты — слабее, чем кажешься, или что ты — опаснее, чем нужно — он придёт. Снова. Не с шестью. С двадцатью.

— Я знаю.

— Полтора серебряных — много.

— Полтора серебряных — дёшево. За то, чтобы он не приходил. За тишину. За время. Время — дороже серебра.

Рэт — промолчал. Потому что — мелкий был прав. Опять. И это — раздражало больше всего. Раздражало — потому что Рэт привык быть самым умным в комнате. Привык — считать быстрее, видеть дальше, понимать раньше. А мелкий — считал ещё быстрее. Видел — ещё дальше. Понимал — ещё раньше.

На следующий день Эран пришёл к Рэту с другим предложением. Утром, перед каменоломней. Рэт — сидел у стены, жевал сухарь, смотрел в потолок. Задумчивый. Непривычно тихий.

— Рэт. Мне нужна информация.

— Какая?

— О Псах. Всё, что есть. Маршруты — кто где ходит, когда, как часто. Точки сбора — где Жила встречается со своими, где считает деньги, где спит. Люди — имена, лица, привычки, слабости. Кто — верен Жиле. Кто — нет. Кто — хочет его место. Всё.

Рэт — перестал жевать. Посмотрел — на Эрана. Прищурился.

— Зачем?

— Потому что полтора серебряных в неделю — временное решение. Ты сам это знаешь. Рано или поздно — Жила захочет больше. Захочет знать — откуда деньги, кто покупает, сколько я зарабатываю на самом деле. Или — решит, что проще забрать всё, чем брать часть. Или — кто-то из его людей решит, что заслуживает большего. Или — просто настроение у него будет плохое в один из вторников, и он придёт — не за серебром, а за мной.

Пауза.

— Мне нужно — знать его. Знать — всё. Чтобы, когда придёт время — быть готовым.

— Готовым — к чему?

Эран — не ответил. Но Рэт — понял. По глазам. По тому, как мелкий — спокойно, без бравады, без злости, без мальчишеского задора — произнёс слова «когда придёт время». Не «если». «Когда.» Уверенность — не в том, что время придёт. Уверенность — в том, что он будет к нему готов.

Рэт — доел сухарь. Вытер руки о штаны. Посмотрел в потолок — ещё раз, как будто искал там ответ. Не нашёл.

— Ладно, — сказал он. — Тикс — знает порт лучше, чем собственные карманы. Мышь — знает переулки, каждый закоулок, каждую щель, каждую крысиную нору. Я — знаю людей. Кто — с кем пьёт, кто — кому должен, кто — на кого злится. Дадим тебе — карту. Не на бумаге — в голове. Полную. Подробную. Живую.

— Спасибо.

— Не благодари. Это — не подарок. Это — страховка. Моя — страховка. Потому что если Жила придёт — он придёт не только за тобой. Он придёт — за всеми нами. И я хочу быть готов.

Он — встал. Отряхнулся. Пошёл к двери.

— Рэт, — позвал Эран.

— Что?

— Ты — хороший партнёр.

Рэт — остановился. Не обернулся. Стоял — спиной. Три секунды. Пять.

— Партнёр, — повторил он. Тихо. Как будто — пробовал слово на вкус. Как будто — раньше его никто так не называл.

Вышел. Дверь — закрылась. Тихо, без скрипа — Эран починил петли магией Земли на прошлой неделе.

Карта — строилась. Слой за слоем. Как всегда. Как всё в его жизни — в этой, второй, единственной, которая имела значение.