Из дому я вышел позже обычного — и вовсе не потому, что проспал. Проспать после смерти трудно: тело вроде целое, а внутри всё равно кто-то сидит у края кровати и ждёт, что снова перестанет хватать воздуха. Я задержался нарочно: застегнул Мирин оберег у неё под воротом ещё раз, хотя шнурок и так держал. Пересчитал медяки на хлеб, ошибся на одну, пересчитал заново. Выслушал от Миры, что богатые люди так долго деньги не считают, поэтому мы точно не богатые.

— Дверь запри, — сказал я ей у порога.

— Сам запри.

— Мне наверх.

— А мне жить в доме, который ты заперёшь не с той стороны?

Спор был старый, домашний, бессмысленный. В прошлый раз я уже в этом месте думал о светочах, о Делне и о том, как бы не опоздать. Теперь стоял на крыльце, держал ладонь на косяке и слушал, как снизу Бричен ругается с верёвкой, как тележка молочника гремит на выбоине, как Мира сопит от возмущения, что её опять пытаются сделать маленькой.

— Ладно, — сказал я. — Запирай ты.

Она подозрительно прищурилась и протянула:

— Ты сегодня уступаешь. Это хуже болезни.

— Я расту как человек.

— Поздно начал.

Она захлопнула дверь у меня перед носом, тут же открыла на щёлку и показала язык. Я помахал ей. Она фыркнула, но засов всё-таки двинула. Серебро оберега на миг блеснуло у неё под воротом, и меня так резко потянуло вернуться, что я почти сделал шаг назад.

Не вернулся.

Первое правило, понял я уже на крыльце: если у тебя есть второй раз, это ещё не значит, что можно бесконечно стоять в дверях.

Я пошёл вверх, к Веретену.

Нижний Кальдер встретил меня тем же утром, только теперь он был для меня уже не чудом — рабочей поверхностью. Выбоина у второй лавки, провал у третьей, плоский камень с крестообразной царапиной. Молочник должен был прокричать сипло ещё раз у поворота к пекарне; прокричал. Мальчишка с обручем обогнал меня на Медном мосту, споткнулся о собственную пятку и через десять шагов обронил обруч у воротного столба.

Деревянный стук получился точно таким, как я помнил.

Я остановился — помогать там было нечему, мальчишка уже бежал обратно, ругаясь словами, которые ему точно не разрешали дома. Просто постоял, пока обруч катился, качнулся у столба и лёг на бок. Доказательство вышло смешное, куда там до великих пророчеств: обруч, молочник, выбоина. Но именно такие мелочи держат день на месте крепче любой клятвы.

Мир повторялся, и я повторялся вместе с ним, только со шпаргалкой в голове.

На углу пекарни вынесли первый хлеб. Запах ударил тёпло, жирно, почти больно. В прошлой жизни я прошёл бы мимо, потому что опаздывал и потому что хлеб не наш. Сегодня остановился на три вдоха, вдохнул, запомнил. Потом заставил себя идти дальше: каждая лишняя минута была не бесплатной. Её не нужно было бояться, как раньше, но и бросаться ею, как медяком в сточную канаву, я не собирался.

К девяти я всё равно опоздал.

Делн стоял у входа в зал практикума со списком в руке — серый, ровный, справедливый. Такой человек, которому можно сказать конец света, а он сначала спросит, почему ты без формы.

— Вереск, — сказал он, не поднимая глаз. — Последним. И опоздание.

— Да, куратор.

Он поднял глаза. Видимо, ожидал оправдания, привычного моего «дома задержали» или молчаливого съёживания. Ничего не получил, только кивок. Делн поставил пометку, и перо скрипнуло, как и должно было. Я впервые в жизни услышал этот скрип и не сжался.

Зал был тот же: холодный камень у глухой стены, низкие окна, меловая пыль, мокрая шерсть, чужая уверенность. Светочи лежали на столах мёртвыми стеклянными яйцами. Я сел на своё место и сразу нашёл глазами Ровена через два стола: закатанный рукав, чернильная клякса у большого пальца. Камень у него в ладони уже имел тонкую косую трещину у основания.

Я мог сказать. Я знал точные слова. «У тебя трещина в светоче. У основания. Не дави резко». Они стояли во рту готовые, как инструмент, который сам ложится в руку. Я даже почувствовал, как язык поднимается к нёбу, — и опустил его.

Мстительность была тут ни при чём — в ней было бы даже проще признаться. Мелочная радость, гадкая и быстрая («пусть теперь сам»), мелькнула и ушла. Я промолчал потому, что уже однажды потратил правоту впустую, — и потому, что сегодня проверял не Ровена: себя. Слова не переходят между попытками, если их раскидывать без веса.

Ровен влил силу резко — камень вспыхнул, трещина зажглась синей жилкой и лопнула. Щёлкнуло сухо, по залу прокатился колкий холодок выпущенной маны. Кто-то ахнул. Кто-то прыснул. Делн поморщился и сказал не туда:

— Дольган, не дуйте на соседей.

— Это не я, — буркнул Ровен.

Он оглянулся. Нашёл меня глазами. Ждал, наверное, ухмылки, подсказки задним числом, чего-нибудь, за что можно схватиться. Я смотрел на половинки светоча и молчал. От этого молчания на языке остался неприятный вкус.

Правота, сбережённая до случая, тоже имеет цену.

Когда очередь дошла до меня, я взял свой светоч и не стал смотреть на зал. Камень был целый, холодный, на гранях меловая пыль от чужих пальцев. Внутри — простой учебный узел, знакомый до скуки. Тело моё было прежним: маленькая чашка под рёбрами, осторожный поток, привычный страх наступить на дно. А вот руки помнили другое.

Я подвёл нить не силой, а шагом. Взял. Отпустил. Дал узлу самому лечь на место. Снова взял. Снова отпустил. Не тащить ведро на вытянутой руке, а качать воду короткими движениями, как учил Тойн, когда мы ещё не знали, что учимся спасаться от смерти.

Светоч налился ровным светом. Не ярким — до яркого мне всё ещё было как до неба пешком, — но ровным: без дрожи, без жёлтого грязного края, без той жалкой болезненной тусклости, которую я привык выдавать за свой предел.

Делн прошёл мимо, остановился на полшага и наклонил голову.

— Ровно, — сказал он.

Одно слово — даже не похвала: измерение. Но в прошлый раз он сказал «ярче», и в прошлый раз я не мог дать ярче. Теперь он увидел другое. Я чуть не рассмеялся прямо над светочем и едва удержал лицо.

Вот оно.

Тело не взяло с собой ни силы, ни усталости, ни ожога у горла. Предметы остались на своих местах. А умение осталось во мне — мозолью на руке: её уже не видно, но она всё равно знает, где держать инструмент.

Я остался после практикума в пустом зале. Обычно в это время я доставал оберег Миры и, прячась за углом стола, доделывал то, что не успел дома. Сегодня карман был пуст от этой работы: шнурок уже лежал у неё под воротом. Я сидел у глухой стены и слушал, как после расхода медленно набирается резерв. Капля. Пауза. Ещё капля.

Так же мало, так же медленно.

Второе правило было уже не таким приятным: тело вернули не лучшим. Просто вернули.

Я попробовал ещё одну проверку — самую безопасную из тех, что смог придумать.

Делн задержался в коридоре у доски объявлений, выравнивая лист с расписанием. Он делал это всегда: снимал криво прибитую кнопку, переставлял на полпальца выше, отступал, смотрел, поправлял снова. В прошлой жизни, когда я пришёл к нему с концом света, он сказал мне: «Тонкие слышат свой страх». Добро сказал. Почти ласково. От этого фраза и застряла хуже грубой насмешки.

Я остановился рядом, будто разглядывал расписание.

— Куратор, — сказал я. — Тонкие правда слышат свой страх?

Делн повернул голову — не резко. Сначала посмотрел на меня, потом на список в моей руке, которого у меня не было, потом снова на меня. В его лице не мелькнуло узнавания. Никакой тени: «я уже говорил тебе это». Никакой неловкости человека, пойманного на собственной фразе. Только на полмгновения он запнулся — как запинаются о смутно знакомый запах — и потёр висок. Это могло значить всё. Это могло не значить ничего. Я записал результат как мутный, первый мутный за день, и решил перепроверить на ком-нибудь ещё.

— Сомнительная формулировка, — сказал он наконец. — Но мысль не лишена смысла. Чувствительный инструмент путает внешний шум с внутренним. Вам это актуально?

— Наверное.

— Тогда спите больше, Вереск.

Вот и всё. Даже приказ тот же по форме вышел, только без истории за ним. Мир не хранил чужих слов, пока я не заставлял их прозвучать снова. Делн не помнил ни моего крика, ни своей усталой доброты, ни того, как аккуратно закрыл передо мной дверь. Для него я был студентом, задавшим странный вопрос у расписания.

Я кивнул и ушёл раньше, чем он успел назначить мне ещё одно полезное наблюдение за собой.

Третье правило оказалось самым одиноким: люди не переходят вместе со мной. Даже их будущие слова каждый раз надо выманивать заново, и звучат они уже чуть иначе.

К Тойну я поднялся на третий виток раньше, чем обычно, и всё равно позже, чем хотелось. Дверь мастерской опять открылась плечом: ручка болталась, как старый зуб, и Тойн, не оборачиваясь, сказал:

— Если однажды войдёшь как человек, я умру от испуга.

— Не сегодня, — сказал я.

— Вот и славно. Мне ещё корзину чинить.

Мастерская встретила меня теплом воска, железной стружкой и рыбьим глазом линзы, направленным в пустоту. Тойн сидел над своим верстаком, будто я ушёл отсюда вчера обычным мальчишкой, а не умер, вернулся и принёс в голове чужое будущее. Для него так оно и было.

Он поставил передо мной городской светоч с заломом у донца.

Тот самый.

В прошлой жизни я чинил его через две недели после этого утра, уже после осыпи, после Кетиля, после всего, что сделало мои руки умнее. Тогда я устал, но вытянул три камня и считал это подвигом. Теперь камень лежал передо мной заранее, как задачка, ответ к которой я помнил пальцами.

— С донца начнёшь, — сказал Тойн. — Не с горла. Кто с горла начинает, тот потом бегает за осколками.

— С донца, — повторил я.

Он повернул ко мне один глаз поверх линзы:

— Сегодня послушный?

— Сегодня пробую.

— Хм.

Я нашёл залом, но не полез сразу. Сначала соскоблил жир у грани, вытер пальцы о тряпку, подышал ровнее. В прошлой жизни я торопился доказать, что могу. Теперь мне было важнее узнать, сколько именно могу, прежде чем чашка пойдёт к дну. Нить легла тонко. Я не держал её дольше нужного. Подвёл, отпустил. Камень дрогнул, будто хотел спорить, потом принял правку.

Первый. Тойн взял его, повертел, ничего не сказал и положил второй.

Второй был кухонный, с сальным налётом по граням. Я узнал такие сразу: их роняют в плошку, потом стыдятся и говорят, что камень «сам погас». Жир мешал видеть залом; под линзой он давал мутную радужную плёнку, и рука сама потянулась лить сильнее, прожечь грязь к чёрту. Я остановил руку. Сначала тряпка. Потом ноготь по ребру. Потом дыхание на грань, чтобы плёнка легла ровно и показала, где под ней настоящая трещина. Одна капля ушла на очистку, другая — на шов. Камень вспыхнул слабым домашним светом, не красивым, зато чистым.

Третий принёс рыжий второкурсник с воротного двора. Фонарь был чугунный, тяжёлый, и светоч внутри сидел так туго, что его пришлось вынимать щипцами. В прошлой жизни я такого в этот день не видел. Значит, уже одно моё опоздание, одно молчание, один ровный светоч сдвинули мелкое распределение работ. Не будущее целиком — только корзину у Тойна на столе. Но и этого хватило, чтобы я слишком долго смотрел на рыжего парня, пока тот не спросил:

— Чего?

— Ничего.

Я взялся за воротный светоч и едва не испортил его на первой же попытке. Узел в нём был грубый, городская работа, рассчитанная на толстые руки и долгую службу. Моя тонкая нить скользнула по краю и чуть не ушла в боковую жилку. Я успел отпустить. Камень остался тёмным, но не лопнул.

— Хорошо, — сказал Тойн.

— Я не починил.

— Зато не убил. Для начала роскошь.

Пришлось начать заново, медленнее: сначала найти, где узел сам хочет лечь, потом дать ему место. Светоч загорелся только с третьей попытки. К тому времени в моей чашке стало ощутимо пусто, не опасно ещё, но уже с тем знакомым сухим звоном, от которого умные люди убирают руки от работы.

На четвёртом у меня заболела шея. На пятом вспотели пальцы. На шестом я чуть не ошибся от радости: увидел готовый путь и почти пошёл по нему слишком быстро. Остановился, положил руки на край верстака, переждал, пока внутри перестанет звенеть самодовольное «умею».

— Не упирайся, — буркнул Тойн. — Руки в воду.

В углу стоял ковш. Вода была ледяная, с металлическим привкусом. Я опустил в неё пальцы, и боль из суставов стала ясной, простой, хорошей. Тело прежнее, расход прежний. Если забыть об этом на минуту, можно снова умереть от собственной аккуратности.

— Где нахватался? — спросил Тойн, когда я вернулся к верстаку.

— Ночью придумал.

— Ночью люди простуду хватают, а не руки.

— Я экономный.

— Вижу. Только не ври коряво. Корявую ложь чинить скучно.

Он не стал давить. Это у Тойна было почти милосердием: заметить шов и не тянуть за него при всех. При всех тут был только он, но Тойну хватало и одного свидетеля, чтобы не унижать.

Я починил восьмой светоч к сумеркам.

Без геройства, не одним взмахом: между шестым и седьмым опять сидел с руками в воде. Перед восьмым ел чёрствый кусок хлеба, который Тойн молча сунул мне боком, будто подкармливал вредную печь. После восьмого светоча у меня дрожали пальцы и звенела пустота под рёбрами, но я не упал лицом на верстак.

Тойн выстроил все восемь на краю стола. Маленький ряд живого света. Городские, кухонные, воротный фонарь, один грязный камень с конюшни. Ничего великого. Восемь обычных вещей, которые завтра будут светить людям, не знающим моего имени.

— Три бы сделал на прошлой неделе, — сказал Тойн.

— Что? — Я посмотрел на него.

— Думаешь, я слепой? — Он фыркнул. — Три. Может, четыре, если бы решил помереть за корзину. Сегодня восемь и не помер. Разница есть.

— Есть.

— В чём?

Я хотел сказать: во мне ничего не прибавилось, только память. Нельзя. Не потому, что Тойн не поверит; как раз Тойн мог поверить раньше многих, если дать ему правильную работу в руки. Но у меня пока не было правильной работы. Было только чудо, похожее на бред, и город, который уже однажды сказал мне «выспись».

— В том, где отпускаю, — сказал я.

Тойн довольно хмыкнул. Лучшее хмыканье за день.

— Наконец-то.

Я засмеялся тихо, носом. Потом полез в карман за тиглем, чтобы вернуть ему воск, и пальцы нашли пустоту.

Пустоту я проверил ещё раз, потом другой карман, потом внутренний. Ничего. Ни тигля, который я в прошлой жизни таскал до самого Кривого колодца. Ни обломка «Старой Течи», который Тойн ещё не дал и не мог дать. Ни мелкой контурной пыли, въевшейся в шов подкладки. Даже надрез на ремешке сумки был старый, до всех тех дней.

— Потерял? — спросил Тойн.

— Нет, — сказал я. — Не взял.

— Тогда возьми, — он протянул ладонь. — И не носи в кармане без пробки, опять всё заляпаешь.

Я взял тигель так осторожно, будто он мог исчезнуть, если сжать сильнее. Предметы не шли со мной. Ничего, что можно спрятать в карман. Ничего, что можно украсть из будущего. Только руки и память.

Это правило оказалось честным. И жадным.

Ещё одно я проверять не стал.

Оно стояло рядом весь день, как открытый люк в полу: если умереть сейчас, меня вернёт опять? В это же утро? В другое? Или я просто умру, как умер бы любой усталый дурак, выскребший себя у чужого верстака? Проверить можно было очень просто. Остаться одному, довести чашку до дна, шагнуть не туда, попросить у мира ответ ценой тела.

Я сидел у Тойна с ледяными пальцами и думал об этом как раз столько, чтобы испугаться себя.

Потом вспомнил, как Мира утром поправляла носок пяткой и говорила, что Делн скучный.

Нет — не сегодня и не за ответ, который можно отложить.

Я ушёл от Тойна, когда в окнах уже синело. На нижнем полигоне ещё били столпы. Воздух дрожал от тяжёлой силы, и по этому звону я узнал Ирис Дольган. Она ещё не называла меня по имени. Ещё не стояла на восточном крае чаши и не говорила «крикни — я услышу». Но это уже было во мне, как письмо, которое я не имел права открыть раньше времени.

На Медном мосту я пересчитал пролёты. Семь. Конечно, семь. Обычно этот счёт что-то во мне успокаивал. Сегодня он был просто частью дороги домой. Мира открыла дверь сразу.

— У тебя другое лицо, — сказала она.

— Опять недоваренное?

— Нет. — Она прищурилась. — Как у человека, который что-то сделал и теперь очень хочет, чтобы его похвалили, но будет делать вид, что не хочет.

— Неправда.

— Значит, правда.

Ужин был хлеб, сало и луковица на двоих. За такую роскошь мы должны были благодарить замок, который днём наконец оплатили; я поймал себя на том, что не считаю, сколько останется до конца недели, — и вовсе не оттого, что денег стало много: просто Мира уже начала рассказывать, и впервые за очень долгое время мне было важнее не перебить её своим внутренним расписанием.

Она говорила про дочку зеленщика, про кота-капитана, который признал её власть, но требует пирог как налог, про вдову Сольну, у которой ноги болят сильнее, чем она признаётся, и про слово, которое нельзя говорить при приличных людях. Мира это слово, конечно, сказала. Потом посмотрела на меня с вызовом.

— Не скажу, что не слышал, — предупредил я.

— А я не говорила. Я проверяла, знаешь ли ты.

— Знаю.

Она ткнула в меня ложкой:

— Вот опять. Ты сегодня всё знаешь. А обычно спрашиваешь, как у меня день, и потом думаешь про своё. Сегодня даже не делаешь вид. Тебе правда интересно?

Я мог бы отшутиться, мог бы сказать, что кот-капитан важнее Делна, и это было бы даже правдой. Но Мира смотрела слишком внимательно, а я слишком устал врать даже мелко.

— Правда, — сказал я.

И послушал.

Это оказалось труднее, чем чинить шестой светоч. Там хотя бы видно, где трещина. Здесь надо было не перебить, когда она третий раз возвращалась к одному и тому же коту; не поправить, что вдова Сольна живёт не «за синей дверью», а за облезлой зелёной; не уйти глазами к окну, где темнел город и под землёй шла чужая работа. Хлеб я, оказалось, сжимал, как рукоять инструмента, — заметил и разжал пальцы. Мира заметила, стащила у меня из руки крошку и продолжила как ни в чём не бывало.

Я слушал целиком, а не как слушают шум в соседней комнате, пока в голове чинят город. С её паузами, повторами, неправильными выводами, возмущением из-за чужой жадности, смехом посреди фразы. Она дважды сбилась и начала заново; я не торопил. Один раз она забыла имя мальчишки у зеленщика, и я подсказал, потому что помнил из прошлой жизни. Она насторожилась:

— Откуда знаешь?

— Ты говорила.

— Сегодня?

— Когда-то.

Она решила, что это достаточно туманно, и продолжила. А я сидел с куском хлеба в руке и понимал, что это тоже правило, только его не проверишь светочем: время, которое вернулось, можно снова потратить мимо. Можно чинить восемь камней вместо трёх, можно знать трещину Ровена и сип молочника, можно носить в голове расписание Ворона. И всё равно пропустить то, ради чего тебя вообще держит за горло эта новая жизнь: девочку напротив, которая рассказывает про кота и ждёт, что её правда услышат.

Список я к ночи записывать не стал: правила, купленные смертью, из головы не выпадают.

Я сел у окна, когда Мира уснула за стеной. Внизу Бричен дёрнул верёвку в последний раз и стих. Под холмом, где-то в темноте, тихий человек продолжал свою тихую работу. Сегодня, если моя память не врала, он был у четвёртого слоя — завтра возьмётся за пятый.

В прошлой жизни я пошёл бы за ним слишком рано.

В этой я записал в голове: завтра будет двадцать минус два. И впервые за день не улыбнулся этому счёту.