Они выбирались молча.

Вентиляционный короб — узкий, пыльный, провонявший ржавчиной — тянулся метров двадцать, делал поворот направо, потом ещё один, и выходил в подвал хозяйственного корпуса. Кирилл полз за Лерой, упираясь локтями в жесть, и считал повороты. На третьем — свет: решётка, за ней — котельная, трубы, запах машинного масла.

Лера выбралась первой. Кирилл — следом. Встал, отряхнул мундир. Серая пыль на сером — почти незаметно. На бело-синем Леры — заметнее: полоса на рукаве, пятно на колене. Она стряхнула двумя движениями, точными, экономными, и снова стала идеальной. Как будто последних двадцати минут не было.

Кирилл вытащил фотографию из-за пояса. Мятая, тёплая. Лицо отца — улыбка — смотрело на него из другого времени.

Лера стояла в двух шагах. Ждала.

Она не повторила. Не спросила заново. Не надавила. Ледовские не повторяют: сказанное однажды висит в воздухе, пока собеседник не ответит. Хоть через минуту, хоть через год.

«Ты — Громов.»

Шесть букв. Одно тире. И тишина, в которую Кирилл должен вложить либо правду, либо ложь.

— То, что ты думаешь, — сказал он, — может быть опасным. Для тебя.

— Я не спрашивала о безопасности.

— А стоило бы.

Лера склонила голову. Два градуса вправо — её жест перед чем-то неудобным.

— Ты не подтвердил и не опроверг.

— Верно.

— Это — ответ?

— Это — всё, что я могу дать сейчас.

Тишина. Котельная гудела трубами. Где-то капала вода — мерно, тяжело, как метроном.

Лера кивнула. Коротко, по-деловому, будто они обсуждали расписание, а не вопрос, который мог стоить ей — и ему — всего.

— Когда сможешь дать больше — ты знаешь, где меня найти.

Развернулась. Ушла. Каблуки простучали по бетону котельной, потом — по лестнице, потом — тишина.

Кирилл стоял один. Фотография в руке. Трубы гудели.

Она не будет давить. Не сегодня. Но она будет помнить. Каждую секунду, каждое занятие, каждый разговор — она будет смотреть на меня и видеть скулы Егора Громова. И рано или поздно ей перестанет хватать молчания.

Сколько у меня времени?

Меньше, чем хотелось бы. Как всегда.

Он спрятал фотографию во внутренний карман мундира. Застегнул на пуговицу. Вышел из котельной. На часах — 13:40. До боевой практики — двадцать минут.

Боевая практика проходила на открытом полигоне за учебными корпусами. Не на том, где Кирилл разнёс манекен в первый вечер, — на другом, поменьше, с разметкой для спаррингов и трибунами на три ряда. Трибуны пустовали: практика — не шоу, зрителей не предполагалось.

Вёл занятие мастер Дронов — грузный мужик лет пятидесяти, бывший армейский инструктор, ранг Буря, земля. Лицо — плоское, скуластое, загорелое до цвета кирпича. Говорил мало, бил сильно, объяснял — ещё меньше.

— Пары, — сказал Дронов. — Разбейтесь. Базовый спарринг, первая ступень. Контакт — лёгкий. Ядро — не выше Искры. Кто превысит — десять кругов вокруг полигона. Вопросы? Нет вопросов. Начали.

Курсанты зашевелились, разбиваясь по парам. Привычная механика аристократической тусовки: великие рода — с великими, малые — с малыми. Волковы — между собой, Ледовские — между собой. Никто не хотел быть тем, кто встанет в пару с серым мундиром без герба.

Кирилл стоял у края площадки и ждал. Лёха Щёлков, единственный, кто мог бы встать с ним, попал в группу Игнатовой — теоретики не ходили на боевую практику.

Нечётное число. Кто-то останется без пары. И этот кто-то — угадайте.

— Безродный, — Дронов посмотрел на него. Без злости, без презрения — с тем равнодушием инструктора, для которого курсанты делятся на «умеет» и «не умеет», а фамилии — шум. — Ко мне. Будешь работать на манекене.

— Есть.

Кирилл шагнул к тренировочному манекену — деревянному столбу с подвижными рычагами-руками. Стандартная штука для отработки блоков и уклонений. Скучно, безопасно, незаметно. Именно то, что нужно.

Он начал работать — медленно, аккуратно, на уровне слабой Искры. Руки-рычаги качались, он уклонялся, блокировал, контратаковал — всё в четверть силы, всё подчёркнуто неуклюже.

Вот так. Ученик-троечник, который старается, но не вытягивает. Ничего интересного. Можно отвернуться.

Пары работали. Кирилл краем сознания сканировал площадку: Данила Волков — с парнем из своего рода, оба в красно-чёрном, огонь против огня, искры летели буквально. Данила двигался мощно, напористо, с тем бычьим упрямством, которое компенсировало нехватку техники. Сильный. Прямолинейный. Открытый — после каждой атаки левый бок проваливался на полсекунды.

Привычка. Бьёт правой — забывает про левую. Отец, наверное, тоже так бил. И дед. Волковы — они как огонь: ярко, мощно, прямо. Обойти сбоку — и нет их.

Лера — в паре с девушкой из Ледовских. Работали тихо, без спецэффектов: скупые движения, точные блоки, ледяные нити на кончиках пальцев. Две фехтовальщицы, для которых спарринг — разговор на языке тела. Красиво.

Артём Чернов — в стороне, со своим. Тени вокруг кулаков, быстрые, рваные удары. На скуле — свежий пластырь вместо вчерашнего. Ни разу не посмотрел в сторону Кирилла. Нарочито, демонстративно не посмотрел.

Черновы не смотрят на тех, кого уже внесли в список.

Двадцать минут. Тридцать. Кирилл методично избивал манекен на уровне третьеклассника, и скука разъедала его, как кислота. В прошлой жизни он тренировался по шесть часов в день, до кровавых мозолей, до темноты в глазах. Его тело — это тело, семнадцатилетнее, тренированное тайно — просило нагрузки, как голодное животное просит мяса.

Терпи. Роль. Маска. Скучный безродный на деревянном столбе.

— Дронов, — голос Данилы Волкова перекрыл площадку. Громкий, уверенный — голос человека, привыкшего, что его слышат. — Разрешите сменить пару.

Дронов повернулся.

— С кем?

Данила кивнул в сторону Кирилла.

— С ним.

Площадка замерла. Не остановилась — замерла, как замирает лес перед грозой. Пары продолжали работать, но взгляды, один за другим, потянулись к Даниле и Кириллу.

Ну вот.

— Безродный — на манекене, — сказал Дронов ровно. — Он не в парном режиме.

— Почему?

— Нечётное число. Кому-то — манекен.

— У нас чётное, — Данила обвёл рукой площадку. — Двадцать, включая его. Мой партнёр может работать с манекеном. А я хочу — с Безродным.

Кирилл остановил рычаг манекена. Повернулся. Данила стоял в пяти метрах — красно-чёрный мундир с расстёгнутым воротом, рыжие волосы потемнели от пота, на костяшках — мелкие ожоги от собственного огня. Глаза — прямые, горячие, без хитрости. Волков не умел хитрить. Это было одновременно его главным достоинством и главной уязвимостью.

— Он уложил манекен, даже не коснувшись его, — продолжил Данила. — Я хочу понять, как. Лучший способ — встать напротив.

— Полигон был неофициальным мероприятием, — начал Дронов.

— А здесь — официальное занятие. Контролируемые условия. Что может пойти не так?

Многое, Волков. Очень, очень многое.

Дронов посмотрел на Кирилла.

— Безродный. Хочешь в пару?

Хочу ли я? Нет. Мне нужна серость, невидимость. Спарринг с наследником Волковых — прожектор, под которым каждое моё движение будут разбирать двадцать пар глаз.

Но отказ — хуже. Отказ в бою — метка труса. В мире кланов это клеймо, которое не смывается.

Правила. Стипендиат не имеет права на дуэли и турниры. Спарринг на занятии — не дуэль. Но Данила — наследник великого рода. Если я его хоть пальцем…

— Не имею права, — сказал Кирилл.

Данила нахмурился.

— Это не дуэль. Это спарринг. Учебный.

— Стипендиатам запрещён контактный спарринг с представителями Великих Родов. Пункт четырнадцать правил внеконкурсного потока. Могу процитировать.

Он не мог процитировать — потому что выдумал это прямо сейчас. Но звучало достаточно казённо, чтобы никто не полез проверять на месте.

Данила смотрел на него. Рыжие брови сошлись к переносице. Скулы напряглись, на виске забилась жилка. Огонь — не метафорический: воздух вокруг Данилы нагрелся, и Кирилл почувствовал волну тепла, как от открытой дверцы.

— Ты прячешься за правила, — сказал Данила. Тихо. Но тихий Волков — это хуже, чем громкий. — На полигоне — не прятался. А тут…

— На полигоне было неофициально, — ответил Кирилл. Голос — ровный, спокойный. Внутри — каменная стена. — Здесь — занятие. Правила есть правила.

— Правила, — Данила сплюнул. Буквально — в сторону, на бетон. — Правила — это то, за чем прячутся, когда нечего показать.

Ай. Это — публично. Двадцать свидетелей. Наследник Волковых назвал его трусом — не словом, но смыслом. И все это слышали.

Кирилл ничего не сказал. Не потому что нечего — потому что любой ответ ухудшит ситуацию. Огрызнёшься — конфликт. Промолчишь — слабак. Пошутишь — не оценят.

Патовая позиция. Единственный выигрышный ход — не играть.

— Дронов, — Кирилл повернулся к инструктору. — Мне продолжать с манекеном?

Дронов посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. Потом — на Данилу. Потом — снова на манекен.

— Продолжай, — буркнул он.

Кирилл вернулся к деревянному столбу. За спиной — тишина, в которой он физически ощущал, как рушится то хрупкое, что начало складываться между ним и Данилой.

«Может, ты и не совсем мусор» — это было вчера. А сегодня — «прячешься за правила». Два шага вперёд, три назад.

Ничего. Не впервой. В прошлой жизни я терял союзников — и находил заново. Иногда — тех же самых. Волков горячий, импульсивный, но не злой. Перегорит. Или произойдёт что-то, что заставит его увидеть картину шире.

Вопрос — что именно произойдёт.

Манекен качнулся от удара. Рычаг-рука пролетел мимо виска. Кирилл ушёл в сторону — мягко, без усилия, на рефлексах, которые старше этого тела.

Краем зрения — Данила. Вернулся к своему партнёру. Бил — жёстче, злее, с каждым ударом выплёскивая то, что не смог выплеснуть в спарринге. Искры летели веером. Партнёр отступал.

И ещё — Лера. Работала со своей парой, ни разу не посмотрела. Но Кирилл чувствовал её «щуп» — холодный, тонкий, как игла. Она слушала всё. Записывала — не в блокнот, а в ту внутреннюю картотеку, которую вела на него с первого дня.

Файл «Безродный, Кирилл (Громов?)». Пополнение: отказался от спарринга с Волковым, сославшись на правила. Интерпретация: прячет истинный уровень боевых навыков. Или труслив. Вероятность второго: менее трёх процентов.

Именно так она думает. Процентами и вероятностями. И знаете что — я бы тоже поставил на три процента.

Вечер третьего дня в Академии прошёл тихо. Ужин — та же каша, тот же стол у стены. Лёха рассказывал про лекцию по алхимии, где ему удалось не взорвать тигель — «впервые за три попытки, реально прогресс». Кирилл слушал, кивал, улыбался в нужных местах.

Внутри — работа.

Рысин поставит камеру и новый контур на шкаф 9. Значит, архив — закрыт. Вернуться нельзя. Всё, что у меня есть, — фотография и информация из характеристики Корнеева.

Аноним. Два послания: SMS и конверт. Разные каналы, один источник? Или два источника? Ранг Буря, профессиональная маскировка. Силуэт в коридоре. Он показался мне — хотел, чтобы я знал, что он существует.

Следующий его ход — когда? SMS было «Завтра». Завтра было сегодня. Я сходил в архив. Он ждёт результата? Или следующего шага от меня?

Корнеев. Знал отца. Прикрывал его. Теперь — прикрывает меня. Но молчит. Не рассказывает, а ждёт, когда я приду и спрошу.

Ледовская. Знает — или почти знает. Не давит. Но ждёт. Ледовские умеют ждать — у них в крови антифриз.

Данила. Злится. Считает трусом. Потерял лицо перед своими.

Артём. Молчит. Это — хуже всего.

— Кирилл, ты слушаешь? — Лёха помахал ложкой перед его лицом.

— Каждое слово. Тигель не взорвался. Прогресс.

— Точно! А ещё Игнатова сказала, что на следующей неделе будет практическое занятие по резонансу Ядра, и я вообще не понимаю, что это…

Кирилл слушал, кивал — и думал о том, что завтра нужно поговорить с Корнеевым. Настоящий разговор, без масок. Показать фотографию. Спросить прямо.

«Кто такой мой отец? Что на самом деле случилось? И почему вы — здесь, а он — нет?»

23:17.

Комната 412. Темнота, тишина, мерный гул труб в стене. Кирилл лежал на кровати в спортивных штанах и футболке, заложив руки за голову. Не спал — думал. Сон в последние три дня приходил тяжело, рваными кусками, как радиосигнал сквозь помехи.

Отец улыбался на фотографии. Широко, открыто. Человек, который не боится камеры. Не боится стоять рядом с куратором и улыбаться.

А на обороте — «Беги.»

Что случилось между этими двумя моментами? Между улыбкой и бегством? Сколько прошло — год, два, десять?

И кто написал «Беги»?

Запах.

Кирилл сел на кровати.

Гарь. Тонкая, едкая, с характерной сладостью горящего дерева. Не из окна — из-за двери. Из коридора.

И одновременно — жар. Еле заметный, но нарастающий. Температура в комнате поднялась на градус. На два. На три.

Кирилл бесшумно встал. Босые ноги на линолеуме — горячем. Линолеум у порога — горячий.

Огонь. За дверью — огонь.

Он шагнул к двери и положил ладонь на металлическую поверхность. Горячая. Не раскалённая — но жар рос, и вместе с ним по ту сторону двери нарастал звук: тихое, ритмичное потрескивание пламени, которое ест дерево.

Поджог. Слабая огненная техника — направленный выброс, точечный, без взрыва. Не пожар, а поджог. Прицельный. Мою дверь.

Почерк — Волковы. Направленный огонь, без остаточного рисунка. Чистая злость.

Данила? Нет. Он горячий, но прямой — если бы хотел, пришёл бы сам и сказал в лицо. Это — кто-то из его свиты. Решил выслужиться, «наказать безродного за дерзость».

Дым сочился из-под двери — тонкой серой полосой, как змея. Ещё минута — и сработает пожарная сигнализация. Набегут охранники, администрация, расследование. Кирилл — в центре внимания, Волковы — под подозрением, Данила — в ярости. Скандал. Комиссия. Ещё один повод для Рысина задержаться.

Нет. Не будет скандала.

Кирилл открыл дверь.

Огонь лизал косяк — рыжий, весёлый, жадный. Языки пламени ползли по дереву обшивки, поднимались к потолку. Жар ударил в лицо — сухой, плотный, с запахом смолы и палёной краски. Коридор — пустой. Тот, кто поджёг, уже ушёл.

Кирилл не думал. Тело думало за него — тело, которое прожило две жизни и знало огонь так, как рыба знает воду.

Он вытянул руки перед собой, раскрыл ладони — и потянул.

Не Ядром. Не Нулевой стихией. Просто — техника контроля, которую он освоил в той жизни на четвёртом году обучения у мастера Ро. Любой огонь — это энергия. Энергию можно перенаправить. Сжать. Погасить.

Или — забрать.

Пламя дрогнуло. Языки огня, тянувшиеся вверх, замерли — на секунду, как живые существа, почуявшие хищника. А потом — потекли к его ладоням. Не потухли — именно потекли, как вода в воронку, как железная стружка к магниту. Рыжие ленты скручивались в спирали, втягивались в раскрытые пальцы, и между ладонями Кирилла рос шар — маленький, плотный, оранжевый, горячий.

Три секунды. Четыре. Пять.

Пламя ушло. Дверной косяк — обгоревший, чёрный, дымящийся, но — не горит. Потолок — копоть, но не горит. Огня — нет.

Весь огонь — в его руках. Шар размером с кулак. Горячий, яркий, живой.

Кирилл медленно сжал ладони. Шар уменьшился. Стал с грецкий орех. С горошину. С точку.

Исчез.

Жар ушёл из коридора. Остались запах гари, обугленный косяк и тишина.

Кирилл выдохнул. Опустил руки. Осмотрел дверь — повреждения поверхностные, обшивка обгорела, но металлическое полотно цело. Восстановимо. Замена панели — и никаких следов.

Чисто. Тихо. Никто не…

Скрип.

Кирилл обернулся.

Дверь комнаты 410 — напротив — была открыта.

В проёме стоял Лёха.

Босой, в растянутой футболке, волосы торчком. Очки — криво, на кончике носа. Глаза — огромные, круглые, как два блюдца.

Он смотрел на руки Кирилла.

Кирилл посмотрел на свои руки. Ладони — красные от жара, но чистые. Ни ожога, ни следа. Как будто он только что подержал чашку с горячим чаем, а не стянул в кулаки чужой огонь.

Тишина.

Лёха переводил взгляд — от рук Кирилла к обгоревшему косяку, от косяка — обратно к рукам. Губы шевелились, но звук дошёл не сразу, как при плохой связи.

— Ты… ты только что…

Кирилл не двигался. Не дышал.

Он видел. Он стоял в дверях и видел всё — как огонь тёк ко мне, как я взял его голыми руками, как сжал в точку. Всё.

— Это не Искра, — прошептал Лёха. Голос тонкий, ломкий. — Кирилл… это вообще не Искра.