Никита ушёл так же, как пришёл, — не прощаясь.

Он постоял ещё секунду в дверях, оглядел их всех — Данилу, Леру, Марго, Лёху — будто запоминал лица на случай, если придётся опознавать потом. Потом сказал Кириллу негромко, только ему: «Не ищи зверя по следу. Зверь умнее следа. Поставь капкан и жди, кто в него сунется». И вышел.

Дверь закрылась. В комнате 412 осталось пятеро. И один из них только что сделался шестым — невидимым, чужим, влезшим между ними, как лезвие между рёбер.

— Это бред, — сказал Данила первым. Громко, зло, потому что злость была проще тишины. — Кто этот тип вообще? Пришёл, наплёл, ушёл. С чего мы должны ему верить?

— С того, что он не соврал, — сказала Лера.

Она стояла у окна, и лицо у неё было гладкое, фарфоровое, без единой трещины, — и именно поэтому Кирилл знал, что внутри у неё сейчас работает та же холодная машина, что и у него. Она считала. Перебирала. Прикидывала, кто.

— Он сказал ровно столько, сколько знает, — продолжила Лера. — Не больше. Не назвал имя — значит, не знает имени. Человек, который хочет кого-то подставить, называет имя. Человек, который говорит правду, говорит: «я не знаю, кто». — Она посмотрела на Кирилла. — Он не знает. Но он прав.

— Откуда ты знаешь, что он прав? — Марго сидела на краю кровати, прижав сумку с целительским к животу, как ребёнок прижимает игрушку. — Может, это он сам и есть. Пришёл, бросил подозрение, и теперь мы все будем грызть друг друга, а он в стороне.

— Может, — согласилась Лера. — Но тогда он очень странно выбрал момент. Зачем стравливать нас сейчас, когда Кирилл и так на грани отчисления? Проще подождать неделю и забрать всё целиком.

Кирилл слушал и молчал.

Он смотрел на Лёху.

Не специально — просто взгляд, проходя по комнате, цеплялся за него и соскальзывал, цеплялся и соскальзывал, как ноготь за заусенец. Лёха стоял у самой двери, очень прямой, очень бледный. Он не сказал ни слова с тех пор, как Никита произнёс «личный номер полковника Рысина». И эта тишина соседа, который всегда трещал без умолку, который таскал хлеб в салфетке и рассказывал про двоюродного Димку, — эта тишина была громче, чем крик Данилы.

«Не цепляйся, — сказал себе Кирилл. — Это и есть капкан. Подозрение — это и есть то, чего от тебя хотят. Стоит начать подозревать одного — и ты уже сдал всех остальных, потому что разучился им верить».

Он знал это не из книжек. Он знал это телом.

В прошлой жизни, когда он был Рэном и носил другое имя, у Мастера Ро было правило. Не первое, не из тех, что вешают на стену. Из тех, что говорят на ухо, когда ученик уже пролил достаточно крови, чтобы понять. «Предателя не ищут глазами, — говорил Ро. — Глаза врут. Сердце врёт ещё хуже — оно всегда оправдывает того, кого любишь, и винит того, кто неудобен. Предателя ищут так: дай каждому свой кусок неправды. Разный. Такой, который мог узнать только он. А потом смотри, чей кусок всплывёт на той стороне. Зерно не врёт. Птица, которая поёт чужую песню, поёт её только с одной ветки».

Канарейка.

Так это называлось. В мире Рэна шахтёры спускали под землю клетку с птицей: пока птица поёт — воздух чист; замолчала — беги. Ро перевернул смысл. Его канарейка не молчала, когда приходила беда. Его канарейка пела — и по тому, какую песню она спела на той стороне, ты понимал, через чьи руки она прошла.

Кирилл закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте так. Никто никого не подозревает вслух. Мы не знаем — значит, не знаем. Расходимся. Делаем вид, что ничего не было.

— Делаем вид? — Данила нахмурился. — Кирилл, среди нас…

— Среди нас, может быть, человек, которого заставили, — сказал Кирилл. — А может, и нет. Если я сейчас начну тыкать пальцем, я потеряю всех. И тех, кто чист, — в первую очередь, потому что они мне этого не простят. Так что — расходимся. Я разберусь.

Лера посмотрела на него внимательно. Она поняла. Не как именно — но что он что-то задумал, поняла сразу.

— Один, — сказала она. Не вопрос.

— Один, — подтвердил Кирилл.

Он сделал это на следующий день. По одному. Так, чтобы каждый разговор выглядел случайным, чтобы ни один из четверых не мог потом сказать «а мне он говорил то же самое».

Это была самая трудная ложь в его жизни. Не потому, что трудно соврать. Соврать легко — Рэн умел врать так, что верили боги. Трудно было врать им. Тем, кому он вчера сказал правду. Смотреть в глаза Даниле и говорить неправду — после того, как впервые за две жизни сказал кому-то «доверяю».

Но другого способа не было. Капкан ставят не на того, кого любишь. Капкан ставят на того, кто пройдёт.

Леру он поймал в коридоре у библиотеки. Сказал тихо, будто доверяя самое страшное: что больше не выдержит, что готовит уход, что в пятницу ночью уйдёт из Академии через служебный выход у котельной — Корнеев обещал прикрыть, машина будет ждать. «Никому, — сказал он. — Даже Марго. Если я останусь — меня вскроют. Я лучше сбегу».

Лера долго смотрела на него. «Ты не сбежишь, — сказала она наконец. — Ты не из тех, кто бегает». И ушла. И он не понял, поверила она или раскусила, — а это было правильно, так и должно быть, канарейка не должна знать, что она канарейка.

Данилу он зацепил в зале, между подходами. Между делом, отдуваясь после спарринга, обронил: будто слышал от Корнеева — тот готовит рапорт. Наверх. В самый верх. «На имя Императора, представляешь? Про какого-то первокурсника. Видимо, про меня». Данила хмыкнул: «Корнеев и Император? Да брось. Корнеев бы скорее язык себе откусил». «Может, и брось», — согласился Кирилл и сменил тему.

Марго он сказал в медблоке, когда она меняла ему повязку на руке, которую он сжёг ещё на банкете, гася фиолетовое голыми ладонями. Сказал почти весело, как делятся хорошей новостью: что у него есть штука. Артефакт. Старый, из тех, что глушат сканирование Ядра. «Если дойдёт до принудительного — я не боюсь. Прибор покажет ровную Искру и ничего больше». Марго подняла на него глаза — золотые крапинки в каштановом — и сказала: «Покажешь?» «Потом», — ответил он. И снова — не понял, поверила или нет.

А Лёхе он сказал вечером. У них в комнате. Лёха грел воду в своём сломанном чайнике — том самом, который искрил и плевался, и который Лёха каждый раз чинил изолентой и заговорами. Кирилл сел на кровать, посмотрел на сгорбленную спину соседа и сказал — тихо, доверительно, как другу, которому веришь больше всех:

— Лёх. Никита. Брат который. Он не уехал. Он прячется тут, в Академии.

Лёха обернулся.

— В южном корпусе, — сказал Кирилл. — Старое крыло, которое на ремонте. Комната семь. Он там сидит уже три дня. Я ему еду таскаю. — Пауза. — Никому, ладно? Если Канцелярия узнает, что он на территории, — нам обоим конец.

Лёха кивнул. Быстро, мелко.

— Никому, — сказал он. — Ты чего, Кирилл. Я могила.

И отвернулся к чайнику. И чайник искрил, и плевался, и заговор не помогал.

Четыре куска неправды. Четыре зерна. Четыре разных, неповторимых, таких, какие мог узнать только один человек.

Теперь оставалось ждать, какое зерно прорастёт на той стороне.

Ро говорил: жди три дня. Птица не поёт сразу. Зерно сначала несут, потом сеют, потом ждут всходов. Если канарейка запела на первый день — это не канарейка, это ловушка на тебя. Жди три.

Кирилл ждал три.

Это были долгие дни. Он ходил на занятия, держал маску ровной Искры — ладони сухие, лицо скучное, Ядро прикручено до тлеющего уголька. Корнеев поглядывал на него с тревогой и держал свой контур: четыре человека, которым позволено приближаться, остальных — заворачивать. Комендант пытался войти дважды и дважды натыкался на сухое корнеевское «нельзя». Белозёрский передал через старосту, что «администрация ждёт от Безродного объяснительную», — Кирилл написал три строчки ни о чём.

Данила таскался за ним хвостом, делая вид, что просто рядом. Лера приходила в библиотеку в те же часы, что и он, садилась через два стола и читала, не глядя. Марго меняла повязку каждое утро. Лёха грел чайник, таскал хлеб в салфетке и трещал про Димку, про погоду, про то, что в столовой опять перловка.

И каждый из них, садясь напротив, смотря в глаза, протягивая хлеб, — каждый мог быть тем самым.

Кирилл смотрел на них и ненавидел Никиту за то, что тот пришёл. И понимал, что Никита пришёл не зря.

На третий день, под вечер, всё стало ясно.

Он узнал не от Никиты. Он узнал по Академии — потому что Академия загудела сама.

Канцелярия вошла в южный корпус.

Не тихо. Не ночью. Среди бела дня, на глазах у половины курса, который тащился с занятий мимо. Шесть человек в сером, и впереди — не Рысин, Рысин был бы слишком жирно, — но его люди, узнаваемые по той особой пустоте в движениях, какая бывает у тех, кто работает с тенью. Они вошли в старое крыло, в то, что на ремонте, поднялись на второй этаж и встали у двери.

Комната семь.

Кирилл стоял в толпе зевак и смотрел, как они выбивают замок. Как входят. Как поднимают пыль, светят фонарями в углы, простукивают стены.

Пусто.

Конечно, пусто. Там никогда никого не было. Никита не прятался в южном корпусе. Никита приходил через окно комнаты 412 и уходил в ночь, и где он спал, не знал никто, может, и сам Никита не знал. Комната семь в южном корпусе была не убежищем. Она была зерном. Куском неправды, который Кирилл вложил в одни-единственные руки.

Он смотрел, как серые выходят ни с чем. Как переглядываются. Как один говорит что-то в воротник, докладывает, и на том конце, наверное, недовольны, потому что лицо у докладчика делается кислым.

И где-то в животе у Кирилла стало холодно и пусто, холоднее и пустее, чем в любой ледяной комнате, через которую его прогоняли.

Потому что в южном корпусе, комната семь, не прятался никто.

И знал об этом только один человек.

Тот, кто грел воду в сломанном чайнике. Тот, кто таскал хлеб в салфетке. Тот, кто сидел в комнате 410, за стеной, и был его первым и единственным другом в этой жизни — с самого первого дня, со шкафа номер девять.

Лёха.

Кирилл не пошёл сразу к нему.

Он стоял в толпе, пока серые не ушли, пока зеваки не разбрелись, пока коридор не опустел. Стоял и держал лицо ровным — потому что если бы он сейчас дал лицу сделать то, что хотело Ядро, фиолетовое полезло бы прямо здесь, при всех, второй раз за неделю, и тогда уже никакой Корнеев не помог бы.

Он дышал. Считал. Гасил.

«Зерно не врёт, — звучал в голове голос Мастера Ро, сухой, как песок. — Птица спела чужую песню. Ты знаешь, с какой ветки».

В прошлой жизни Рэн на этом месте уже бы всё решил. Рэн знал, что делают с предателем. Рэн сам стал тем, в чью спину вошёл клинок, — и потому знал цену доверию и цену предательства до последней капли. Рэн пошёл бы к Лёхе ночью, и Лёхе не дожить бы до утра, и это было бы быстро, чисто и правильно по всем законам того мира.

Но Кирилл стоял в пустом коридоре имперской Академии, семнадцати лет от роду, и думал не о том, как убить.

Он думал о том, что не понимает.

Потому что зерно не врёт — но и не объясняет. Канарейка показывает, кто. Она не показывает почему. А почему — это был не пустяк. Лёха не был похож на человека Черновых. Лёха был похож на испуганного парня из малого рода, который таскает хлеб и боится собственной тени. И если уж этот парень оказался кротом — значит, кто-то знал, где у него болит. А у кого болит — у того есть рычаг. А у кого есть рычаг — того можно сломать в обе стороны.

Рэн убил бы предателя.

Кириллу предатель был нужен живым.

Он повернулся и пошёл к корпусу. Медленно. Считая шаги, считая вдохи, складывая внутри не приговор — план.

Сегодня ночью он постучит в комнату 410. Тихо. Три раза, ровно. Так, как стучат, когда знают, что откроют.

И поговорит с Лёхой.