Кирилл перехватил телефон в левую руку. Правую — сжал в кулак, пустил по костяшкам тонкий слой Ядра. Не фиолетовый — белый, нейтральный, на случай, если придётся бить. Подошёл к двери. Прислушался.

За дверью — Ядро. Маленькое, тёплое, дрожащее. Искра. Слабенькая, нестабильная. Так светится человек, который нервничает.

Не Буря. Не Гром. Искра. Школьник.

Кирилл открыл дверь.

На пороге стоял парень — мелкий, лопоухий, в пижамных штанах и растянутой футболке с надписью «Сочи-2019». Русые волосы торчали в разные стороны, на носу — очки в круглой оправе, в руках — электрический чайник.

— П-привет, — сказал парень. — Я Лёха. Из четыреста десятой. Напротив. Слышал, как ты пришёл, ну и… У тебя чайник есть? У меня есть, но он не работает. То есть работает, но искрит. Не Ядром, а по-настоящему, проводка, наверное…

Он протянул чайник, как доказательство.

Кирилл смотрел на него.

Лопоухий. Очки. Чайник. Вот тебе и «кто-то постучал в дверь». Великий и ужасный аноним, который видел фиолетовый, оказался пацаном с неисправным электроприбором.

— Нет у меня чайника, — сказал Кирилл.

— А. Жалко. А ты тоже первый курс? Я тебя не видел на заселении. Я из Щёлковых, малый род, земля, ну, там, так… Не сильно. Даже не Пламя пока, честно говоря, но батя сказал — поступай, может, раскроешься…

Лёха говорил, как дышал — без пауз, без точек, сплошным потоком. Кирилл прислонился к косяку и отпустил Ядро с кулака.

Не угроза. Просто сосед. Просто парень, которому одиноко в первую ночь в чужом месте.

— Заходи, — сказал Кирилл.

Лёха просиял и ввалился в комнату, тут же споткнувшись о сумку из «Спортмастера».

— О, у тебя тоже из «Спортмастера»? У меня из «Декатлона», но там молния сломалась ещё на вокзале…

Они просидели двадцать минут. Лёха болтал, Кирилл слушал. Узнал: Щёлковы — мелкий земляной род из Подмосковья, три поколения на грани угасания. Лёха — единственный сын, Ядро пробудилось поздно, в пятнадцать, и то — еле-еле. Поступил на грани, последним в списке.

— А ты? — спросил Лёха. — Ты из какого рода?

— Ни из какого. Стипендиат.

Лёха моргнул.

— Безродный? Реально? Я думал, это… ну… слухи.

— Живой слух перед тобой.

— Круто, — сказал Лёха, и в его голосе не было ни грамма иронии. — Реально круто. Значит, нас тут двое ненормальных.

Ненормальных. Мне нравится этот парень.

Лёха ушёл в половине второго ночи, утащив нерабочий чайник. Кирилл закрыл дверь, сел на кровать.

SMS.

Пять слов на экране стёртого сообщения — но в памяти они горели, как клеймо.

«Фиолетовый. Я видел фиолетовый. Поговорим.»

Лёха — не автор. Это очевидно: Искра не различает спектры Ядра, тем более ночью, тем более на полигоне. Чтобы увидеть фиолетовый микровыброс длиной в долю секунды, нужно быть минимум Бурей. С хорошо натренированным восприятием.

Кирилл лёг. Закрыл глаза. Перебирал лица — все, кого видел на полигоне. Тридцать первокурсников. Черновский. Данила. Ледовская. Случайные зеваки в окнах.

И Корнеев — в окне третьего этажа.

Корнеев — Гром. Он мог увидеть. Но стал бы он писать анонимные SMS? Он куратор. Мог вызвать в кабинет и спросить в лоб.

Значит — кто-то ещё. Кто-то, кого я не заметил.

Сон не шёл. За окном — мусорные контейнеры, фонарь, тишина. Кирилл лежал и слушал, как Академия дышит ночью: скрип труб, далёкий шаг охранника, чьё-то бормотание сквозь стену.

В четвёртом часу он наконец провалился в сон — рваный, тяжёлый. Снился огонь. Всегда снился огонь.

Утро. Склад обмундирования. Кладовщик — бывший военный, шрам через левую щёку — окинул Кирилла оценивающим взглядом и выдал стопку: серый мундир без герба, две рубашки, брюки, ремень.

— Нашивку получишь после распределения по факультету. Если получишь.

— А могу не получить?

— Стипендиатов иногда отчисляют до первого снега.

Мундир сел нормально. Без герба на лацкане он смотрелся как черновик среди готовых картин — серый силуэт на фоне красного, синего, чёрного, золотого. В зеркале на стене Кирилл увидел себя и хмыкнул.

Человек-заготовка. Добро пожаловать в высшее общество.

Большой зал: купольный потолок с батальными фресками, кресла амфитеатром. Первые ряды — великие рода, гербы вытиснены на спинках. Дальше — малые. Ещё дальше — одинокое кресло у стены, рядом с пожарным выходом.

Табличка: «Внеконкурсный поток».

Даже «стипендиат» не написали. Я — «внеконкурсный». Как посылка, которую не успели растаможить.

Зал заполнялся. Красно-чёрные Волковы — стаей, с Данилой во главе. Бело-синие Ледовские — тихо, парами, с дистанцией. Чёрные Черновы — пятеро, синхронно, Артём среди них, скула заклеена пластырем. Не посмотрел в сторону Кирилла. Нарочито не посмотрел — что хуже, чем если бы посмотрел.

Золото Златовых — трое. Невысокая девушка с каштановой косой, плечи ссутулены, глаза опущены. Марго Златова. Кирилл отметил и повёл дальше.

Лера Ледовская — третий ряд. Спина как натянутая струна, руки на коленях, взгляд — строго вперёд. Но Кирилл поймал лёгкий холодный импульс — сканирующий, направленный назад. Проверяла, пришёл ли.

Лёха Щёлков плюхнулся в кресло через проход — ближайшее к Кириллу из «нормальных». Помахал рукой. Кирилл кивнул.

Хоть один человек в этом зале рад меня видеть.

Свет притух. На сцену вышел директор.

Генерал-лейтенант Северов. Ранг Гром. Шрам через левый висок. Пустой правый рукав, заправленный за пояс. Ядро — земляное, тяжёлое, от него воздух в зале стал гуще. Каждый первокурсник это ощутил — кто-то выпрямился, кто-то вжался в кресло.

— Добро пожаловать в место, где из вас попытаются сделать воинов, — голос заполнил зал без микрофона. — Получится не у всех. Получится не у большинства.

Кирилл слушал вполуха. Стандартная речь: традиции, честь, три факультета — Боевой, Тактический, Дипломатический. Распределение через месяц. Зимний Турнир для лучших. Всё ожидаемо, всё красиво.

А потом:

— Отдельно. Курсанты внеконкурсного потока.

Двести голов повернулись к последнему ряду. Кирилл сидел один — если не считать Лёху через проход, который втянул голову в плечи за компанию.

— Стипендиальная программа «Равные Возможности» предоставляет полный доступ к лекциям и библиотеке. Ограничения: без права участия в рейтинговых дуэлях, турнирах и клановых клубах — до особого распоряжения куратора.

«До особого распоряжения». Перевожу: «никогда, но мы слишком вежливы, чтобы сказать прямо».

— Куратором внеконкурсного потока назначен мастер Корнеев.

Зал прошелестел. «Сам Корнеев?» «Ранг Гром…» «Зачем ему безродный?»

Кирилл не реагировал. Но внутри отметил: Корнеев — куратор полигона вчера вечером не был. Он наблюдал из окна. Неофициально. А сегодня утром — уже официально назначен.

Совпадение? Или он попросил?

После церемонии — толпа к выходам. Кирилл ждал, пока схлынет.

— Эй. Безгербовый.

Данила Волков. Руки в карманах мундира, лицо — не враждебное. Озадаченное.

— Слышал правила? — спросил он.

— Слух в порядке.

— Ни дуэлей, ни турниров, ни клубов. Ты тут как мебель. Приехал учиться, а тебя не пускают.

— Ты расстроен за меня? Трогательно.

— Я не расстроен. Я… — он поискал слово. — Это тупо. Ты вчера на полигоне показал уровень. А тебя — в угол, к пожарному выходу.

Вчера — «мусор и сумочка». Сегодня — «это тупо». Двенадцать часов — и Волков уже пересматривает позицию. Быстрый. Импульсивный. Но не подлый.

— Волков. Правила есть правила. Я приехал за кашей, помнишь?

— Врёшь ведь.

— Конечно, вру. Но красиво.

Мимо — Артём Чернов с пятёркой. Скользнул взглядом по Кириллу, по Даниле. Молча. Пластырь на скуле блеснул.

— Он запомнил, — тихо сказал Данила, провожая его глазами. — Черновы всегда запоминают.

— Я тоже.

Первое занятие. «Основы управления Ядром», аудитория 7, корпус «Центр». Мягкий пол, поглощающие руны на стенах, тренировочные манекены вдоль периметра. Двадцать курсантов расселись полукругом.

Корнеев появился в девять ноль-ноль. Не вошёл — возник в дверном проёме, будто был частью стены, а потом перестал ею быть.

Среднего роста. Сухой. Жилистый. Седые виски, лицо, покрытое мелкими шрамами — не одним красивым, как у директора, а россыпью, как у человека, которого жизнь кусала часто и с разных сторон. Мундир — тёмный, без наград. И движения — вот что зацепило Кирилла. Каждый шаг точно на месте. Ни одного лишнего жеста. Так двигаются те, кто десятилетиями обтачивал тело в инструмент.

Ядро — ветер. Воздух вокруг куратора подрагивал еле заметно. Ранг Гром, это Кирилл определил ещё вчера из комнаты. Но вблизи — деталь, которую издалека не поймать. Ядро Корнеева было слоистым. Внешний слой — ветер, ровный, предсказуемый. А под ним — что-то ещё. Глубоко, как камень на дне озера.

Что ты прячешь, мастер?

Корнеев остановился в центре полукруга. Обвёл курсантов взглядом — по секунде на каждом. Считывал, оценивал, раскладывал по полочкам.

На Кирилле задержался на четыре.

— Имена мне не нужны, — голос негромкий, хрипловатый, из тех, что не повышаются, а понижаются. — Фамилии — тем более. Здесь вы не наследники, не отпрыски, не надежды рода. Здесь вы — Ядра. Сильные или слабые. Управляемые или нет. Остальное — шелуха.

Тишина. Двадцать аристократов, привыкших к «ваша светлость» и учтивым поклонам, молча переваривали.

— Первое упражнение. Встать. Закрыть глаза. Вытянуть из Ядра нить — тонкую, стабильную. На ладонь. Держать, пока не скажу «хватит».

Для Искры — на грани возможного. Для Пламени — рутина. Для Кирилла — как попросить пловца-олимпийца намочить палец.

Он закрыл глаза. Потянул нить. Белая, тусклая, дрожащая. Как и положено стипендиату, который еле-еле пробудился.

Играем роль. Тряси ладонью. Морщи лоб. Изображай усилие. Ты слабый, Кирилл. Ты очень, очень слабый.

Минута. Три. Пять. Рядом кто-то зашипел — нить порвалась, обожгла пальцы. Чертыхание. Где-то слева — ровный жар: Данила Волков держал на ладони язычок огня, стабильный, красивый. Напоказ.

Лера Ледовская — в другом конце. Кирилл не видел, но чувствовал: её нить была хирургически точной. Тонкая, холодная, без единого колебания. Не нить, а лезвие.

Семь минут.

— Хватит.

Нити погасли. Курсанты тяжело дышали, разминали пальцы, кто-то дул на покрасневшую ладонь.

Корнеев прошёлся вдоль полукруга. Медленно. Остановился перед Кириллом. Посмотрел на его руку.

Чистая ладонь. Ни ожога, ни красноты, ни испарины.

— Безродный.

— Да, мастер.

— Ты держал нить семь минут.

— Старался, мастер.

— Не потел. Не дрожал. Пульс — шестьдесят два удара. Ровный. Я слышу пульс, если кому интересно.

Двадцать пар глаз. Кирилл ненавидел это — ощущение мишени на стрельбище.

— Низкое давление, — сказал он. — Медицинская карта подтвердит.

— Вчера на полигоне ты разбил тренировочный манекен кинетическим ударом. Уровень — уверенное Пламя. Сегодня — еле тянешь нить Искры. Одно из двух не сходится.

Он проверяет. Публично. Двадцать свидетелей. Зачем?

— Адреналин, — ответил Кирилл. — На полигоне было весело. Здесь — нет. Ядро реагирует на эмоции. У нестабильной Искры — особенно.

— У нестабильной Искры, — повторил Корнеев. Без выражения.

Секунда. Две.

— Допустим.

Он отвернулся и пошёл дальше.

«Допустим.» Не «верю». Не «принято». «Допустим» — слово человека, который кладёт карту рубашкой вверх и ждёт, когда ты сам её перевернёшь.

Занятие шло ещё сорок минут. Корнеев работал с группой — сухо, точно, без похвалы. «Локоть.» «Дыши.» «Медленнее.» К Кириллу больше не подходил. Но тот затылком чувствовал — взгляд возвращался. Коротко, прицельно. Раз в несколько минут.

Не просто смотрит — собирает. Каждый мой жест, каждый поворот корпуса. Складывает картинку.

Занятие кончилось, курсанты потянулись к выходу. Кирилл задержался — якобы завязывал шнурок.

Когда последний вышел, в аудитории остались двое.

Корнеев стоял у окна, руки за спиной. Свет очерчивал силуэт — сухой, угловатый, как вырезанный из коры.

— Мастер Корнеев. Мне вас назначили куратором. Что это значит на практике?

— Слежу, чтобы тебя не убили. Физически или на бумаге. Провожу дополнительные занятия. Решаю, допускать ли до рейтинговых боёв.

— Когда это может произойти?

— Когда пойму, что ты готов.

— Как поймёте?

— Увижу.

Тишина. Кирилл ждал. Корнеев не добавлял.

Дзенский учитель. Ответ — тишина. Ученик — додумывай сам. В прошлой жизни у меня был такой. Мастер Ро. Тоже любил молчать. А потом бил палкой по рёбрам, если я додумывал слишком медленно.

— Спасибо, мастер.

Кирилл повернулся к двери.

— Безродный.

Остановился.

Корнеев по-прежнему стоял у окна. Не повернулся.

— У тебя интересная манера двигаться. Вес — на передней части стопы. Центр тяжести — занижен. Руки — всегда свободны. Это не привычка. Не осанка. Это боевая стойка.

Пауза. Тяжёлая.

— Очень старая боевая стойка. Я видел такую один раз в жизни. Давно.

Кирилл стоял спиной к нему и не шевелился. Мышцы вдоль позвоночника напряглись, но он не позволил этому выйти наружу.

— В приюте был кружок самообороны. Тренер — бывший армеец. Научил.

— Бывший армеец, — повторил Корнеев. — Из какой части?

— Не знаю. Он не рассказывал.

— Не рассказывал.

Молчание. Воздух в аудитории чуть дрогнул — микроколебание Ядра Корнеева. Ветер. Но не угроза, не давление. Скорее — вздох.

— Свободен, — сказал куратор.

Кирилл вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене в коридоре.

Итого за полтора дня. Ледовская заметила, что я не реагирую на давление Ядра. Корнеев заметил боевую стойку, пульс и отсутствие усталости. Аноним видел фиолетовый.

В прошлой жизни я десять лет скрывался от Ордена Пепла. Десять. Лет. Ни разу не спалился. А тут — полтора дня, и три человека уже на хвосте.

Либо я теряю хватку. Либо эти люди лучше, чем кто-либо, с кем я сталкивался.

Либо — и это хуже всего — кто-то намеренно сделал так, чтобы я привлёк внимание.

Последняя мысль зацепилась и не отпускала. Стипендия. «Равные Возможности». Кто её оформил? Кирилл подавал документы через фонд — безликий, государственный, с канцелярским адресом и автоматическими ответами. Фонд принял, фонд одобрил, фонд прислал конверт с направлением.

А если фонд — не фонд? Если кто-то протолкнул мою заявку? Поставил меня сюда, как фигуру на доску?

Тот, кто послал SMS?

Голова гудела. Кирилл оттолкнулся от стены и пошёл к выходу.

Остаток дня — по расписанию. Лекция по истории Великих Родов (профессор Белозёрский, сухой старик, монотонный голос — половина аудитории засыпала к двадцатой минуте). Лекция по теории стихий (мастер Игнатова, женщина с пепельными волосами и ожогом на шее — эту слушали). Обед в столовой — каша, хлеб, чай. Один стол у стены, без таблички.

Лёха Щёлков подсел, не спрашивая.

— Ты чего один сидишь?

— Наслаждаюсь тишиной.

— Понял, — сказал Лёха и тут же начал рассказывать про лекцию Белозёрского, которая его «реально зацепила, особенно про Войну Пяти Родов, ты представляешь, пятый род — Громовы — их вообще уничтожили, полностью, как такое возможно в двадцать первом веке…»

Кирилл жевал кашу и слушал, как Лёха пересказывает историю его семьи. Голос ровный, лицо — спокойное. Внутри — ничего. Он давно научился ничего не чувствовать, когда слышит слово «Громовы». Это — мышца. Её можно натренировать.

— …и говорят, что у них была какая-то запретная сила, — продолжал Лёха, ковыряя компот ложкой. — Типа поглощение. Могли чужую магию жрать. Жёстко, да?

— Жёстко.

— Неудивительно, что их грохнули. С такой силой — либо ты на троне, либо в могиле.

Точнее не скажешь, Лёха. Точнее — никто ещё не говорил.

— А ты чего такой смурной? — Лёха наклонил голову. — Из-за правил? Ну, что тебя не пускают на турниры?

— Переживу.

— Нет, ну правда — это жесть. Тебя зачислили, но ты как бы… не зачислен. Ни туда, ни сюда. Завис.

Кирилл посмотрел на него. Лёха — мелкий, лопоухий, Искра на троечку, чайник не работает. И при этом — единственный человек за полтора дня, который сказал ему «это несправедливо» без задней мысли.

— Спасибо, Лёх.

— За что?

— За компанию.

Лёха расплылся в улыбке. У него не хватало бокового зуба — справа, снизу.

Вечер. Кирилл шёл к корпусу «Север» по аллее, вдоль подстриженных лип. Сентябрьский воздух — прохладный, с привкусом палой листвы. Фонари зажигались один за другим, жёлтые пятна на сером граните.

На скамейке у фонтана сидела Лера Ледовская.

Одна. Учебник на коленях — закрытый. Поза расслабленная, но Ядро — собранное, в режиме пассивного сканирования. Она знала, что он идёт, ещё до того, как увидела.

— Безродный.

— Ледовская.

— Как первый день?

Кирилл остановился. Она не смотрела на него — смотрела на фонтан, где каменный медведь извергал воду из пасти.

— Познавательный, — ответил он. — Узнал, что мне нельзя драться, нельзя соревноваться, нельзя вступать в клубы. Зато можно ходить в библиотеку. Рай для интроверта.

— Ты не интроверт.

— С чего ты взяла?

— Интроверты не разбивают тренировочные манекены кинетическими ударами перед тридцатью зрителями.

Туше.

— Зачем ты здесь, Ледовская? На скамейке. Одна. В семь вечера.

Она наконец повернула голову. Глаза — светлые, холодные, в тусклом свете фонаря они казались почти прозрачными.

— Предложение. Я веду исследовательский проект для кафедры истории. Тема — вымершие стихийные аномалии. Мне нужен ассистент.

— И ты решила, что безродный стипендиат — идеальная кандидатура.

— Я решила, что человек, который скрывает свой реальный ранг, наверняка интересуется вещами, о которых предпочитает не говорить вслух. Например — аномальными стихиями.

Тишина. Фонтан журчал.

Это ловушка. Очевидная, красивая, с бантиком. Она хочет привязать меня к себе, чтобы наблюдать вблизи. «Исследовательский проект» — предлог, чтобы задавать вопросы.

Но.

Если я рядом с ней — я контролирую, что она узнает. Если она копает одна — нет.

Держи друзей близко, а тех, кто слишком умён, — ещё ближе.

— Условие, — сказал Кирилл. — Ты не спрашиваешь, почему мне это интересно. Никогда. Пока я сам не скажу.

Лера смотрела на него три секунды.

— Принято.

Она встала. Учебник — подмышку. Повернулась, сделала два шага — и, не оборачиваясь:

— Завтра. Библиотека. Восемь утра. Не опаздывай.

Ушла. Шаг ровный, хвост качается.

Ловушка. С обеих сторон.

Мне почти нравится.

21:15. Корпус «Север», четвёртый этаж. Кирилл шёл по коридору к комнате 412, перебирая в голове события дня, раскладывая по полочкам, расставляя приоритеты.

Завтра — библиотека с Ледовской. Начнём с общедоступных источников по Громовым, посмотрю, что она знает, что ищет. Параллельно — вычислить автора SMS. Он сказал «поговорим». Значит, выйдет на связь снова. Жду.

Корнеев. Видел стойку, услышал пульс. Знает больше, чем показывает. Но не давит. Ждёт. Чего?

Чернов-младший. Молчит. Плохой знак. Когда Черновы молчат — готовят.

Он дошёл до двери 412, полез в карман за ключ-картой — и остановился.

На полу у порога лежал конверт.

Белый. Без надписей. Без печати.

Точно такой же, как если бы его подбросили утром.

Но утром никаких конвертов не было. Он проверил пол, уходя. Пусто.

Кирилл присел. Не трогая конверт, закрыл глаза. Прощупал коридор — Ядра соседей за стенами: Лёха в 410-й (слабое мерцание, спит), двое из малого рода в 414-й (тлеющие угольки), ещё трое дальше.

Никого чужого. Никакого остаточного следа.

Профессионал. Пришёл и ушёл, не оставив ни запаха, ни отпечатка Ядра.

Он поднял конверт. Внутри — один лист. Тот же мелкий почерк с наклоном влево. Три строки.

«Шкаф 9. Третий подвальный. Корпус «Запад». Папка без номера.

Там — личное дело твоего отца.

Посмотри, прежде чем решишь, кому доверять.»

Кирилл перечитал.

Мой отец. Его личное дело. Здесь, в Академии.

Он перевернул лист. На обороте — ещё одна строка. Другим почерком — крупнее, торопливее, будто дописали в последний момент.

«Торопись. Не ты один знаешь про шкаф 9.»

Кирилл поднял глаза от бумаги.

В дальнем конце коридора — у лестницы — качнулась тень. На долю секунды. Силуэт — высокий, худой, в чём-то тёмном. Лица не видно.

И Ядро — сжатое, безликое, как серый шум.

Буря.

Силуэт шагнул за угол. Исчез.

Кирилл стоял с конвертом в руке и смотрел в пустой коридор.

Ты только что показался мне. Специально. Мог уйти незаметно — но выбрал, чтобы я увидел.

Зачем?

Потому что ты не просто информатор. Ты хочешь, чтобы я тебя искал.

Он вошёл в комнату. Запер дверь. Сел на кровать. Развернул записку снова.

«Не ты один знаешь про шкаф 9.»

Телефон на тумбочке мигнул. Новое SMS. Тот же неизвестный номер.

Одно слово:

«Завтра.»