Было около полудня. В квартире стояла та особенная тишина, которая возникает перед дорогой, когда всё уже почти решено и осталось лишь дождаться момента выхода. Мы были дома втроём — я, мама и отчим. В коридоре у стены стояли мои сумки, и от одного их вида становилось ясно, что этот день отличается от всех предыдущих.

Через некоторое время приехал Алексей. Он поднялся на лифте, вошёл с вещами и поставил свою сумку рядом с моими, словно тем самым окончательно подтверждая, что путь действительно начинается сегодня.

— Ну что, — сказал он, оглядев коридор, — значит, сегодня.

Мы прошли на кухню. Мама поставила чайник, достала кружки, и разговор сначала был самым обычным — таким, каким он бывает в любой другой день. Мы говорили о мелочах, о каких-то делах, о дороге, но за этой обычностью всё равно ощущалось другое — тихое понимание того, что происходит на самом деле.

В какой-то момент зазвонил телефон.

Это была Айгуль.

Я вышел в коридор и ответил.

— Уезжаешь?

— Да.

— В Индию?

— Да.

Она на мгновение замолчала, как будто переваривала услышанное, а потом спросила:

— Это Денис тебя тянет?

— Нет. Никто меня не тянет.

После долгой паузы она сказала спокойно и коротко:

— Тогда удачи.

И повесила трубку.

Я ещё некоторое время стоял с телефоном в руке. В трубке было тихо — той особенной тишиной, которая бывает только когда связь уже прервана, а рука всё ещё не опущена.

Я попытался представить её там, у себя, в Средней Азии — в кабинете или в квартире, уже другой, не студенческой жизни. Но вместо этого всплывало другое: общежитие на Васильевском — книги на подоконнике, кипятильник, запах чая, который она заваривала всегда слишком крепко. И она — как смотрит на телефон, положив его на стол. Может быть, стучит пальцем по корпусу, как тогда стучала по краю стола, когда сердилась на меня за невыученные слова.

И сейчас она отпустила.

Я хотел сказать что-то ещё. Что-то, что осталось между нами за все эти годы. Но трубка уже молчала.

Я вернулся на кухню.

— Это Айгуль, — сказал я.

Мама посмотрела на меня с тем выражением, которое я знал с детства, — когда она хотела спросить, но не спрашивала.

Через некоторое время позвонили в дверь.

Это были Денис и Влад.

— Ну что, — сказал Денис, крепко пожимая мне руку, — всё-таки уезжаешь.

Он не сразу отпустил руку.

Они прошли на кухню, сели за стол, и разговор сразу стал чуть громче — появились шутки, воспоминания, какие-то старые истории, которые обычно всплывают в такие моменты.

В какой-то момент Денис вдруг сказал:

— Эдик бы сейчас сказал, что ты всё правильно делаешь.

На секунду стало тихо.

— Он бы за тебя порадовался, — добавил Влад.

Алексей слушал молча — он Эдика не знал.

Я кивнул. Сказать ничего не успел — меня вдруг накрыло воспоминанием. Кастанеда так и остался непрочитанным. Стоял на полке, ждал. Я вышел в соседнюю комнату, взял томик, решил сунуть в сумку — наконец открыть в дороге.

Раскрыл наугад. И оттуда выскользнула маленькая фотография.

Те же большие линзы. Те же удивлённые глаза.

Я вспомнил, как он делал эту фотографию — незадолго до всего. В ателье на Малом проспекте. Мы тогда шли пешком со Смоленского кладбища до общаги. Он сел перед камерой, щурился, недовольно поправлял очки, пытался не улыбаться — а я стоял за фотографом и строил ему рожи. Он всё равно не выдержал и чуть улыбнулся, в самый последний момент.

Я постоял с ней в руках.

И вдруг мелькнуло: «Ну что, полетели?»

Я осторожно убрал фотографию к документам.

Мы знали, что незадолго до смерти Эдик крестился и получил новое, православное имя — но он так никому его и не сказал. И я всё время помнил об этом: в церкви я не знал, как его назвать.

Со временем фотография перекочевала на мой алтарь — к фигуркам и изображениям богов. Там она и стоит до сих пор. Я ставлю перед ней свечи.

Иногда я смотрю на него — и кажется, он всё так же ждёт от мира чего-то важного. Может, поэтому мы до сих пор не расстались.

Я вернулся на кухню. Разговор продолжался, никто ничего не заметил. Только мама, кажется, посмотрела на меня чуть дольше обычного, но ничего не спросила.

И на мгновение показалось, что он тоже где-то здесь — среди голосов, в этой кухонной суете.

Затем пришёл Игорь. У него за плечом, как всегда, висела гитара. Он поздоровался со всеми, прошёл на кухню и сел у стены. Через некоторое время он тихо перебрал несколько аккордов, и звук струн как будто ещё больше подчеркнул странное настроение этого дня.

Чуть позже заглянул Сергей — наш сосед по дому, у которого я останавливался перед поездкой к старообрядцам. Он иногда занимался с нами йогой в зелёном дворике.

— Ну что, — сказал он, — вы уезжаете, а мы тут остаёмся.

Игорь слегка провёл рукой по струнам.

— Ничего, — сказал он. — Йогу не забросим.

— Да, — кивнул Сергей. — Будем продолжать.

Квартира постепенно наполнялась голосами, но в этих разговорах всё равно чувствовалось прощание — тихое, почти незаметное, как лёгкая тень за обычными словами.

В какой-то момент Влад кивнул мне в сторону коридора.

— Пойдём на секунду.

Мы вышли.

Он прислонился к стене, посмотрел на мои сумки и некоторое время молчал, будто подбирая слова.

Потом достал из кармана сложенную купюру и протянул её мне.

— Возьми.

Я развернул её — двадцать долларов.

— Да ладно…

— Там пригодится, — сказал Влад.

Он пожал плечами, как будто хотел ещё что-то добавить, но передумал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пойдём.

Мы вернулись на кухню.

Разговор там продолжался. Денис что-то рассказывал, отчим слушал, Игорь время от времени перебирал струны.

— А билет сильно дорогой? — спросил Денис.

— Четыреста восемьдесят долларов, — сказал Алексей.

Денис на секунду задумался, потом усмехнулся.

— Ничего… переживём.

Мы ещё посидели немного. Постепенно разговоры становились тише, и все уже понимали, что время подходит.

Я посмотрел на часы.

— Нам уже пора.

Мы с Алексеем взяли сумки и вышли в лифтовую. Остальные вышли за нами, и на площадке вдруг стало тесно и странно тихо.

Мама подошла первой.

— Береги себя, — сказала она.

Я обнял её.

И вдруг она прижала свою щёку к моей, и я почувствовал тепло её кожи — живое, родное тепло. Она никогда раньше так не делала.

Мы постояли так несколько секунд, а потом она тихо отпустила меня.

Остальные тоже попрощались.

В этот момент подошёл лифт.

Мы с Алексеем зашли внутрь с сумками.

Двери закрылись.

Кабина тихо дрогнула и начала опускаться.

И на мгновение мне показалось, что я стою не в тесном лифте нашего дома на Васильевском, а на самом пороге — там, где прошлое уже потеряло свою силу, а будущее ещё не успело принять окончательную форму.

И впереди — даже не Индия.

Впереди — целая жизнь.