Вернувшись в Петербург летом 2002 года, мы всерьёз задумались о поездке в Индию. Вопросов было много: куда именно, когда, с кем и на какие средства.

Сначала это были разговоры — осторожные, почти теоретические.

Я сел за компьютер и начал разбираться.

Перебирал города: Варанаси, Пуна, Ришикеш, Вриндаван. Информации было немного — краткие описания, несколько фотографий, редкие отзывы. Интернет тогда не давал ощущения реальности.

Чем больше я читал, тем менее очевидным становился выбор.

Можно было остаться. Продолжать практиковать здесь. В нашей среде были искренние люди, семинары, книги. Но за словами редко стоял пройденный до конца путь. Никто не дошёл до того, что я искал. И постепенно во мне оформлялась простая мысль: если останусь, буду двигаться по кругу — глубже, тоньше, но в тех же пределах.

Несколько вечеров подряд я возвращался к карте Индии. Смотрел на неё, словно в ней скрывался ответ.

Рационально выбрать не получалось.

И тогда я вспомнил про монету.

После практики йоги я взял индийскую монету, зажал её в правой руке и положил левую ладонь на карту Индии.

Нужна была внутренняя согласованность.

Сначала ничего не происходило. Сомнения оставались. Но постепенно выбор перестал быть рассеянным. Пространство как будто сузилось.

Внутри прозвучало одно слово:

Ришикеш.

Я открыл глаза и долго смотрел на карту. Это не было откровением. Это было решение.

Я начал собирать всё, что мог найти о Ришикеше. Его называли столицей йоги, городом ашрамов, местом у подножия Гималаев, где Ганг выходит из гор. Писали, что здесь практика — не отдельное занятие, а часть повседневности.

Упоминались древние традиции, имена учителей — от Патанджали до Свами Шивананды. Всё звучало убедительно.

Я расспрашивал тех, кто уже бывал в Индии. Но разговоры быстро переходили к бытовому: сколько стоит проживание, где проще устроиться, в каких ашрамах меньше ограничений. О главном говорили расплывчато.

Чем больше я узнавал, тем яснее становилось: за описаниями нет гарантий. Ехать означало принимать неизвестность целиком.

Решение уже оформилось.

Но принять его до конца я ещё не мог.

К тому моменту я фактически отказался от аспирантуры. Тема была определена, научный руководитель тоже, перспектива защиты реальна — через несколько лет я мог бы читать лекции, публиковаться, работать в университете. Это было продолжение прежнего пути — понятного и уважаемого.

И я сходил с него добровольно.

Мама заговорила раньше, чем я успел сказать вслух.

— Ты понимаешь, что это может быть ошибка?

Она стояла у окна, не глядя на меня.

— Понимаю.

— Нет, — тихо сказала она. — Ты не понимаешь. Ты не просто едешь. Ты бросаешь всё, что уже построено. Люди годами идут к защите. А тебе как будто не жалко.

Это «не жалко» прозвучало почти шёпотом.

— Это не моё, — сказал я.

Она резко повернулась.

— А что тогда твоё? Ашрамы? Ты их видел? Ты знаешь, как там живут? Или тебе просто надоело здесь?

Я промолчал.

— Ты сам не знаешь, куда ты едешь, — продолжила она. — Вот за это я и цепляюсь. В никуда уезжают, когда бегут.

Она включила чайник — просто чтобы не стоять.

— Я боюсь, — сказала она уже спокойнее. — Боюсь, что ты потеряешь годы. Что вернёшься и будешь жалеть.

Пауза затянулась.

— Ты уже решил? — спросила она.

Я кивнул.

Она не заплакала. Только сказала:

— Тогда мне остаётся ждать.

И впервые я почувствовал: мой выбор — это не только дорога вперёд, но и расстояние между нами.

В тот вечер мы больше не возвращались к этому разговору. В доме стало тише, чем обычно.

Решение было принято, но лёгкости не было — только ощущение сдвига, после которого уже нельзя вернуться на прежнее место.

Через несколько дней я встретился с Денисом. Мы решили помедитировать.

— Сейчас я покажу тебе кое-что, — сказал я.

— А люстра на голову не упадёт?

— Нет. Я приготовил другое.

Мы сели в позу лотоса, закрыли глаза и сосредоточились. Я хотел показать ему то состояние, которое называл энергией Шивы — к тому времени я много читал о шиваизме и практиковал мантры.

Медитация началась быстро, словно всё было готово заранее. Через несколько минут тело начало терять привычные границы. Дыхание стало редким и глубоким, неподвижность — плотной. Энергия наполнила тело, разум прояснился. Исчезло привычное ощущение «я» — проявилось состояние, которое в традиции связывают с Шивой — разрушающим и творящим началом. Вместе с этим ушли страхи и сомнения; осталась тишина и собранная сила.

Я открыл глаза, собираясь сказать Денису «смотри», но он уже не отрывал взгляда — пристально всматривался.

— Ты Шива, — сказал он.

— Сейчас — да, — ответил я.

Перед тем как состояние стало отступать, я слегка отклонился и увидел своё отражение в большом зеркале, стоявшем на полу.

В зеркале был не привычный я — переживание ещё не ушло.

Мы сидели молча. Наконец Денис сказал:

— Это знак. Ещё один. Какой ещё нужен?

— Мирской, человеческий, — ответил я. — И он скоро будет.

Подтверждение пришло неожиданно быстро. Через неделю из Бангладеш вернулся Алексей — загорелый, собранный. Он рассказывал, что продолжал практиковать каждый день; даже инженеры в гостинице, глядя на него, решили бросить пить, а некоторые — и курить. Мы посмеялись.

Выслушав мои сомнения, он спросил:

— Ты знаешь, куда поехать?

— Да. В Ришикеш.

Он кивнул, но не сразу ответил.

— Ришикеш… — повторил он. — Там, конечно, корни.

Он на секунду замолчал.

— Но если честно, меня больше тянет в Пуну. Там Айенгар. Вернее, его ученики.

Он посмотрел на меня внимательно, без вызова — скорее проверяя, уверен ли я в своём выборе.

— Но если ты видишь это иначе, — добавил он спокойно, — давай обсудим.

— Тогда скажи, когда будешь готов.

Я рассказал маме о его возвращении. Она спросила:

— И он тоже бросает нормальную жизнь ради этого?

Мне не хотелось спорить и я промолчал.

Алексей вдохновил меня своим упорством, и я снова с жаром взялся за асаны, пранаяму и медитацию.

После одной из шавасан мне приснился сон.

Сначала я услышал музыку — едва различимую, словно издалека. Она нарастала, но звучала не извне, а из-за пределов восприятия. Это был хор такой чистоты, что перехватило дыхание.

Язык был незнаком, но всё казалось узнаваемым. Музыка была цельной и глубокой — слова становились лишними. Нюансы проникали в тело и сознание. И вдруг та глубина во мне, которую я когда-то ощутил в полёте к Сфере, растворилась в этом хоре.

Этот хор славил Бога — не как образ. Это был гимн творению — непрерывному потоку жизни.

Когда состояние прошло, счастье ещё держало меня. Но появилась горечь: я не мог передать услышанное. Не было ни знания, ни инструмента. Возможно, так слышали мир Моцарт, Бетховен, Чайковский — и сумели воплотить лишь отблеск.

— Значит, музыка небесных сфер — это то самое первое слово? — спросил я у Света.

— Да. Оно было, есть и будет. У неё нет начала и конца. Пока есть движение и творение, она звучит.

— Значит, нужно настроиться на эти частоты через гармонию и концентрацию?

— Да. Но этого мало. Нужно ещё и танцевать.

— Танцевать?

— Да. Танец — это любое движение в ритме вселенной. Йога — танец. Тайчи — танец. Даже твоя походка. Любой шаг в согласии с миром. И даже покой — часть этого танца.

Я на мгновение задумался, примеряя эти слова к себе.

После этих слов всё стало проще.

Если мир — это движение, то практика — не размышление о нём, а участие.

Йога перестала быть системой упражнений или философией. Она стала способом войти в этот ритм.

И если я действительно хотел учиться танцу, нужно было идти туда, где этот танец живёт.

Это уже не был импульс. Это было следствие.

Путь наконец перестал быть вопросом — он стал направлением.