Жизнь в университете шла своим чередом — лекции, семинары, бесконечные споры о судьбах мира.

Только во мне уже что-то шло не так.

Опыт, пережитый на острове, не отпускал.

Порой мне казалось, что я живу сразу в двух реальностях.

Я начал экспериментировать с растениями. Никакого руководства у меня не было — я нащупывал всё сам. Иногда ошибался — и потом болела голова. В другие разы, наоборот, появлялась странная лёгкость.

Однажды вечером мы с Эдиком ушли в парк. Было уже темно: фонари освещали только дорожки, а между деревьями стояла густая тень.

У старого клёна я вдруг понял, что не могу пройти мимо.

Мы подошли к дереву и встали рядом. Я обнял ствол и прислонился к нему головой, закрыв глаза. Эдик тоже коснулся шершавой коры руками.

Сначала ничего не происходило. Потом пришло странное ощущение — будто внутри становится тише. Мысли, ещё минуту назад кружившие в голове, начали рассыпаться.

Я простоял так несколько минут. Когда открыл глаза, мир казался немного другим — более ясным и одновременно более глубоким.

В те дни я часто заходил в общежитие — к Эдику или к Денису. Тогда они были моими самыми близкими друзьями.

Эдик приехал из Оренбурга — города почти на границе с Казахстаном. С детства это название ассоциировалось у меня с «Капитанской дочкой» и пугачёвскими степями. Он был невысоким, с короткими коричневыми волосами. Его глаза за толстыми линзами казались непривычно большими — как будто он всегда смотрел чуть внимательнее остальных.

Он стал моим самым близким другом и участником многих событий. Эдик поступил на иранскую филологию. Мы обсуждали не только язык, но и культуру, религию, историю — от Авесты до Омара Хайяма. Он обладал редкой памятью и умел передавать содержание сложных книг так точно и сжато, что иногда заменял целые тома.

Денис был из Тулы — рыжий, с небрежной бородой. Он учился на индийской филологии, увлекался хинди и санскритом и стал нашим экспертом по всему индийскому — от Шивы до Ошо. Жилистый и подвижный, он каждый день отрабатывал какие-то пассы во дворах-колодцах, то ли тайчи, то ли тенсегрити.

С индологами он общался редко, чаще держался китаистов.

— Ден, ты гармоничнее смотришься на кафедре китаистики, — как-то сказал я.

— Да, согласен, — кивал он, но продолжал изучать древних ариев.

В нём всегда было это двойное движение — интерес к одному и осторожный шаг в сторону другого.

Проявления силы уже невозможно было скрыть за дверями их комнат в общаге. Аудитория расширялась: всё чаще появлялись знакомые и незнакомые лица — от востоковедов до самых разных искателей.

Внимание сгущалось. Восторг, страх, недоверие, влюблённость — всё это создавало плотную, почти электрическую атмосферу. Эти реакции подпитывали меня. В такие моменты мне было достаточно сосредоточиться — и в комнате вспыхивали или лопались лампочки, гас свет, со скрипом открывалась дверь.

Пространство будто отзывалось на внутренний импульс.

Тогда это казалось забавой.

Но иногда я ловил себя на мысли, что не до конца понимаю, что именно откликается.

Поздней осенью 1994 года мы с Эдиком пошли готовиться к экзамену в библиотеку, которая находилась недалеко от Аничкова моста. По пути в читальный зал я окинул взглядом выставку рукописных славянских древностей с изображениями фениксов, жар-птиц и драконов — они казались почти живыми.

Библиотеки я никогда особенно не любил. Хотя я легко запоминал огромные объёмы информации, я завидовал людям, способным часами сидеть в этих тихих залах. Усидчивости мне явно не хватало.

Я чувствовал себя немного чужим среди книжных червей, которые бесконечно роются в бумагах, поглощая знания. Эдик был одним из них, но он был моим лучшим другом, и со временем я перестал так остро это замечать.

Тем не менее экзамен был близко, и мы, взяв несколько книг для подготовки, начали постепенно выписывать нужную информацию в тетради.

Я почти уже вошёл в привычный рабочий режим, когда произошло то, что сбило меня с ритма. Примерно в пяти метрах перед нами расположился мужчина лет сорока пяти — пятидесяти, худощавый, в больших роговых очках. Он сходил к библиотекарю и вернулся с целой стопкой книг — десять, может быть пятнадцать томов. Аккуратно выровнял их перед собой и сел так, будто собирался провести здесь ночь.

Мы с Эдиком переглянулись.

— Это он всерьёз?..

Не успели мы вернуться к чтению, как заметили, что «профессор», как мы его тогда назвали, поглощает книги с такой концентрацией, что казалось, воздух вокруг него становится непроходимым. Он будто сдавил пространство своим сосредоточением. Мы с Эдиком тоже пытались читать, но ничего не получалось — в зале стояло странное напряжение.

Эдик тяжело вздохнул и, посмотрев на меня, сказал полушутя:

— Дань… ну сделай что-нибудь.

Я на секунду растерялся.

Перед глазами вдруг всплыл тот трамвай — взгляд человека, который тогда тихо спросил:

«Зачем ты это делаешь?»

После той встречи я решил больше так не вмешиваться.

— Это как-то… не по-библиотечному, — ответил я неуверенно, но вместе с этим внутри начало нарастать раздражение.

— Да ладно… тебе же это ничего не стоит.

— Ладно… посмотрим.

Положив руки на стол и выпрямив спину, я закрыл глаза и собрался.

Я почувствовал, как внутри собирается поток. Я мобилизовал всё, что было, надеясь, что профессор вдруг почувствует непреодолимое желание пойти в туалет. Воздух вокруг звенел от моей концентрации. Так прошло несколько минут, показавшихся мне бесконечными. Я продолжал сидеть с закрытыми глазами, но никакого движения — только тишина, давившая с каждой секундой.

— Ну что, он ушёл уже? — спросил я чуть не с мольбой.

— Нет, никуда он не ушёл, — ехидно ответил Эдик.

Когда я снова открыл глаза, ряды передо мной опустели. На столах лежали книги, тетради, но людей почти не осталось — только профессор.

Он сидел в центре, как неприступная твердыня, поглощённый работой. Будто перемалывал мысли в глухой тишине.

Тогда я встал и вышел из читального зала. Пройдя несколько метров по коридору, я наткнулся на огромную очередь в уборную. В центре стоял Эдик.

— Видишь, что ты натворил? — сказал он мне с упрёком.

Мужчины, стоявшие рядом с ним, удивлённо оглянулись на меня.

Внутри всё неприятно сжалось.

— Я его сделаю, — прошипел я.

Вернувшись в зал, я решил изменить тактику: сосредоточить всю энергию в глазах и выплеснуть её на профессора. Я закрыл глаза и сконцентрировался. Люди возвращались и рассаживались, но я их не замечал. Всё внутри сжималось в одной области — жжение, вибрация, напряжение, как лезвие, готовое вспороть реальность.

Я открыл глаза и вперился в спину профессора. Несколько секунд ничего не происходило. Потом его плечи вдруг дрогнули, он резко вскочил, уронив стопку книг, и понёсся к выходу.

Я выдохнул, опустошённый и усталый, но всё же с облегчением. Мой взгляд встретился с Эдиком, и я победоносно кивнул.

Эдик посмотрел на меня долгим взглядом.

Я принял его молчание за одобрение.

По пути в общагу мы без остановки обсуждали профессора и его несоразмерную возрасту прыть, смеясь до изнеможения. Прохожие, наверное, воспринимали нас как дурачков или как людей, находящихся под действием чего-то более сильного, чем просто смех.

Мне нравилось, что это получилось. Нравилось ощущение, что мир поддаётся. Что достаточно сосредоточиться — и человек вскакивает со стула.

И вместе с этим внутри оставалось неприятное чувство. Уже тогда, когда я смотрел ему в спину и чувствовал, как нарастает давление, было ясно: что-то здесь не так. Но тогда азарт оказался сильнее. Хотелось довести начатое до конца, доказать — себе, Эдику, не знаю кому ещё, — что могу.

— Да-а, — сказал Эдик, когда мы уже подходили к общаге.

В его голосе было и восхищение, и упрёк. Второе я услышал не сразу — или сделал вид, что не услышал.

В тот вечер мне хотелось верить только в одно:

что сила — это просто игра.

Но иногда потом я вспоминал, как он вскочил со стула — резко, почти испуганно.

И тогда возникала странная мысль: возможно, это была игра только для меня.

После той истории в библиотеке я стал видеть сны.

Мне снился стул. Но во сне он всегда стоял не в углу. Посередине комнаты. Развёрнутый ко мне.

И на нём кто-то сидел. Я не видел лица. Только силуэт. Неподвижный.

Я просыпался в холодном поту и долго лежал, боясь повернуть голову к углу — проверить, там ли стул, пуст ли.

Он всегда был там. И всегда пуст.

Но с каждой ночью я всё меньше был в этом уверен.