Енот был питомцем Руперта, но больше всего времени с ним проводила Тори. Глядя, как она терпеливо возится с этим несимпатичным зверьком, я мысленно считала ее чем-то вроде его личной няньки. Поэтому, увидев Тори идущей к пруду с енотом на руках, я не придала этому особенного значения. Видимо, она просто решила показать глупому зверьку пруд – что здесь такого? Енот, правда, разъелся, заматерел и размерами уже ненамного уступал самой Тори, так что тащить его было нелегко.

Я все еще не понимала сути разыгравшейся передо мной сцены, когда Тори вдруг схватила енота обеими руками за шею и с усилием швырнула в пруд. Я просто представить не могла, что она может причинить ему вред.

Руперт в тот день где-то с утра пропадал вместе с Луисом Баденом, и остаток дня выдался у нас удивительно мирным. Устав от уборки дворца, я прилегла вздремнуть, но сон, как ни странно, не шел, и в конце концов я поднялась и решила пройтись по парку. Тори нигде не было видно, и я предположила, что она играет с енотом. Что ж, она действительно была с ним… но игрой это никак нельзя было назвать.

Енот бился изо всех сил, взбаламучивая гладкую как зеркало поверхность пруда в отчаянной попытке не захлебнуться, а Тори крепко держала его, не позволяя всплывать.

– Тори?.. – окликнула я ее, все еще не веря своим глазам.

Не переставая держать енота, Тори обернулась, и лицо ее было настолько жутким, что я попятилась.

– Ты что творишь?! – сипло крикнула я.

Вместо ответа она разжала руки, отпуская свою жертву. Я бросилась к пруду и, зайдя по пояс в воду, вытащила енота на берег. Зверек, обалдев от страха, отчаянно сопротивлялся, и я успела вымокнуть по самую шею, несмотря на то что пруд был довольно мелким. Тори тем временем преспокойно сидела на берегу, следя за моими стараниями, и, к моему ужасу, тихо смеялась.

– Простудитесь еще! – весело заметила она, глядя, как я оттаскиваю тяжелого и мокрого зверька подальше от воды. Енот к тому времени уже перестал шевелиться и жалко скорчился на песке, стиснув свои маленькие лапки-кулачки. Я прижала ухо к его груди и услышала слабый стук. Раз, другой… К счастью, сердце билось. Похоже, он просто потерял сознание.

– Ну что, живой? – поинтересовалась Тори, не делая попыток подойти ближе.

Я вскинула на нее голову:

– Ты с ума сошла?! Что… зачем ты… Тори, почему ты его топила?!

– Сердитесь, да? – озадаченно спросила она.

– Тори!

– Лари. – Она вздохнула. – Вы… не поймете.

– Не пойму никогда! – яростно подтвердила я. – Объяснись немедленно! Зачем ты пыталась убить это существо?

Она молчала, глядя на меня с каким-то огорчением, но, к моему ужасу, без следа раскаяния.

– Это же питомец его высочества, – с отчаянием сказала я, рассматривая едва живого, мокрого, бесчувственного енота. – Зачем ты это делала?

– Ларриет. – Она вновь вздохнула, вытирая мокрые руки о подол юбки. – Ну… просто его высочеству нельзя много иметь.

– Что?.. – испустила потрясенный смешок я.

– Чем терять все разом, пусть лучше теряет постепенно, – простодушно заверила меня Тори, поднимая свою мордашку. Ее привычный, почти детский тон словно испарился, и она говорила серьезно и без улыбки. – Понимаете, Ларриет? Так будет лучше для него. Не больно.

– Да что ты такое несешь! – ужаснулась я.

Тори поднялась на ноги и в два шага обошла меня, все еще сидевшую на песке. Она вдруг засмеялась, и от этого тихого смеха мороз продрал по коже, потому что я часто слышала смех Тори, но такого, как теперь, никогда. Развернувшись, она пошла прочь. Сейчас Тори выглядела настолько непохожей на себя, что я, не в силах этого вынести, схватила бесчувственного енота и поспешила за ней. Догнав, я схватила Тори за запястье, и она послушно остановилась, не глядя на меня.

– Что ты сказала? – потребовала я. – Что такое там будет терять его высочество?

Тори склонила голову набок, словно в смущении, и принялась накручивать прядку волос на палец:

– В конце концов, все, что у его высочества останется, – это я. Так оно и будет. Только так и должно быть.

Меня поразило лукавое, почти озорное выражение ее лица.

– Ларриет, – вкрадчиво сказала она, пытаясь заглянуть мне в глаза, – мы с вами встретились впервые два года назад, зимой. Помните, какой я была?

Я помнила. Как можно забыть свой двенадцатый день рождения, да еще второй по счету! Тогда я только вернулась в прошлое…

Пока я молчала, предавшись воспоминаниям, Тори продолжила, не дожидаясь моего ответа:

– Вы с тех пор сильно изменились. Вытянулись, ваше тело стало другим. Отныне вы настоящая взрослая леди, – ласково проговорила она.

Я молчала, не понимая, к чему она клонит.

– А я? – вдруг спросила Тори, весело улыбаясь и придвигаясь ко мне. – Лари, я ведь ни капельки не изменилась. Разве вам не кажется странным, что я не взрослею?

Я вдруг осознала, что она права. Тори в самом деле нисколько не изменилась со времени нашей первой встречи, словно время не имело над ней власти. Но я не задумывалась об этом прежде: мне просто казалось, что она как-то медленно взрослеет, и все.

– Вы растете, енот растет, его высочество растет, – мечтательно сказала Тори, глядя вдаль. – Одна я не расту. Вот почему у его высочества могу быть только я. Потому что я никогда не меняюсь.

– Что за странные речи, Тори? – медленно сказала я. – Можно быть вместе и меняться.

Тори издала жуткий смешок. Протянув свою тонкую худую ручку, она ласково погладила меня по щеке:

– Милая Ларриет, вы тоже покинете его высочество.

– Это не так, – возразила я.

Тори помотала головой:

– Все, что меняется, не задерживается рядом с его высочеством. Сломается ли оно, убежит или потеряется, результат один: принц – монстр, который поглощает все, что оказывается поблизости.

Она улыбнулась мне с каким-то горьким сочувствием и пошла дальше. Я последовала за ней, не в силах скрыть смятение. Енот на моих руках тем временем постепенно приходил в себя и, вместо того чтобы убежать, крепко прижался ко мне, словно боясь Тори.

– Послушай, – снова начала я, – то, что ты сейчас сказала…

– Ваше высочество! Уже вернулись? – вдруг весело воскликнула Тори, глядя мимо меня, и устремилась вперед. Я попыталась было задержать ее, но она ловко вывернулась из моей руки. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. И когда мы с енотом достигли опушки, Тори уже висела на шее Руперта, который, судя по всему, только что выбрался из кареты.

Принц, в свою очередь, склонился к Тори и подхватил ее на руки с такой легкостью, словно сам не был одного с ней веса. Тут он заметил меня и, нахмурившись, оглядел с головы до ног.

– Что это с тобой? – раздраженно спросил он, имея в виду, очевидно, мое испачканное, промокшее насквозь платье и взъерошенного енота, которого я все еще крепко прижимала к себе.

Я посмотрела сначала на него, потом на Тори и сказала:

– Енот…

– Что енот? – мрачно уточнил Руперт.

– Свалился в пруд, – медленно сказала я. – Вот… пришлось его спасать.

– Да он же боится воды. – Руперт в сомнении поднял брови.

Он смотрел на меня так, словно ждал дальнейших объяснений, но я молчала. Все равно он поверит Тори, а не мне, что бы я ни сказала.

– Я не знаю, как он упал, – наконец произнесла я. – Когда я появилась, он уже был в пруду.

Руперт поставил Тори на землю, вплотную подошел ко мне и поднял мой подбородок, испытующе всматриваясь в глаза своими прозрачно-зелеными омутами. Однако время, проведенное при дворе, не прошло для меня даром: за эти месяцы я в совершенстве овладела навыком невинной мордашки. Очевидно, ничего не рассмотрев в моем взгляде, Руперт с сожалением отпустил меня.

– Так ты… – начал было он, но его внезапно перебила Тори:

– Лари, – как всегда весело сказала она. – Идите переоденьтесь поскорее, а то и до простуды недалеко!

Она уютно обняла Руперта, просовывая свою ручку ему под локоть.

– И его высочество тоже устали, – сказала она, не отрывая от него глаз.

– Верно, – согласился Руперт и добавил для меня: – Можешь идти.

Я присела в реверансе и оставила их. Спину мне сверлил чей-то пристальный взгляд, но кому он принадлежал, я не смела проверить. Мне было страшно.

Лишь теперь я стала проникать в суть жутких событий, которые в прошлой жизни мне не были известны. Руперт станет наследным принцем, затем займет трон… а потом сделает Тори своей императрицей и убьет ее.

Раньше я считала, что он сделал это просто потому, что был безумен. В самом деле, чего еще можно ожидать от сумасшедшего? Ничем, кроме помешательства, нельзя объяснить произошедшее: император полюбил простолюдинку настолько, что сделал ее императрицей, а затем она погибла от его руки после первой брачной ночи.

Только спустя время я узнала, насколько Тори дорога Руперту. Пожалуй, полностью отвергать версию о его безумии все же не стоило, но он совершенно точно был сильно к ней привязан. И это при том, что я была последней, кто хотел видеть в Руперте что-то человеческое! Сильнее всего я желала уберечь родной дом и доказать, что Руперт – бездушное, жестокое, кровожадное чудовище. И все-таки не могла отрицать очевидного, потому что собственными глазами видела, как теплел его ледяной, как у мертвеца, взгляд, стоило ему посмотреть на Тори.

Руперт не был кровожадным безумцем, нет. Он всего лишь был ребенком, который привык никому в этом мире не доверять и всегда ожидал удара по больному. Но, как бы его ни шпыняли слуги принца Арнульфа вслед за хозяином, Руперт ни разу не дал ни одному из них пощечины! И тем не менее Тори он хладнокровно застрелил в упор. Что-то здесь не сходилось…

Я издала невеселый смешок. Безобидный внешний вид Тори, похоже, был всего лишь верхушкой айсберга! Теперь я уже подозревала, что она оказалась каким-то ключевым элементом трагедии Руперта, и сожалела о собственной наивности, когда считала ее недалекой простушкой.

Когда я начинала служить во дворце, то верила, что представляю себе весь расклад сил, и мой путь казался мне широким и прямым. Однако с каждым новым поворотом дорога сужалась и становилась все извилистее, как тропинка в лесу, а сам лес делался все темнее. По пути в нем я узнавала такие подробности, о существовании которых в прошлой жизни даже не подозревала, и ветви деревьев все плотнее смыкались над моей головой. Но хуже всего, я была совершенно одна в этом путешествии.

И все же я обязалась пройти этот путь до конца и отыскать выход из заколдованного леса. Каким-то образом я знала, что там, в конце пути, меня ждет Руперт, и чувствовала, что горько пожалею, если не успею к нему вовремя.

Ночью мне снился сон. Во сне я бежала по лесу, полному бесконечных извилистых тропинок, похожих на лабиринт, неслась во весь опор, так быстро, что, казалось, еще немного – и мои ноги просто отвалятся. Но как бы я ни торопилась, лес все не кончался, а меня все сильнее охватывало ощущение безотчетной тревоги. Высокие деревья отбрасывали длинные, беспокойные тени, колебавшиеся в неверном сумеречном свете. Не переставая бежать, я вертела головой, отчаянно ища глазами выход, но видела только высокую каменную стену, густо заросшую лишайниками и тянущуюся за деревьями без конца и какого-либо зазора.

Вдруг я услышала собственный голос:

– Ваше высочество!

Ответа не последовало. И тут я поняла, что ищу не выход, а Руперта.

Мое сердце стучало в груди все быстрее и быстрее.

– Ваше высочество! Руперт! – позвала я его по имени.

Настоящий Руперт непременно разозлился бы за такую наглость, но тот, кто был во сне, в ответ лишь всхлипнул. Это был слабый, самый беспомощный на свете звук. Так тихо хнычет умирающая птица, беззвучно стонет древесный лист, не переживший заморозков. Этот звук – если его вообще можно назвать звуком – издают маленькие, беспомощные создания, когда приходит их черед безмолвно и незаметно умереть.

Я побежала на этот едва различимый стон. Руперт, скорчившись, лежал у стены каменного лабиринта и тихо, бессильно плакал. Он был так жалок, что я вдруг забыла, что передо мной принц, и бросилась к нему, падая рядом на колени.

– Не плачь, малыш, – прошептала я, и он судорожно кивнул, продолжая всхлипывать. – Все будет хорошо, ваше высочество, – бормотала я, гладя его по голове. – Все в порядке. Не плачьте.

Забавно. В реальности я никогда не видела Руперта плачущим, а в моем сне он плакал так, что буквально захлебывался слезами. Я гладила его по лицу, и эти слезы текли по моей ладони. Они были холодными, как вода. В моем сне Руперт был худеньким, как дитя, – прямо как в тот раз, когда мы встретились впервые. И не только слезы – все его маленькое тело было холодным как лед… или как труп. Меня охватил ужас, и я потрясла его за плечи:

– Ваше высочество! Руперт! Вы что, умираете?!

– Разве не этого ты хотела? – бесстрастно шепнул он.

– Что?..

– Ты ведь хочешь моей смерти, – пробормотал он. – Разве нет?

– Нет. – Я сама уже чуть не плакала. – Нет, нет!

– А ты плохая лгунья, – шепнул он и вдруг засмеялся.

Я хотела было возразить, как-то объясниться, но мои губы словно онемели. Тем временем щеки Руперта, мокрые от слез, внезапно стали белыми как снег, а потом тени, наполнявшие лес, принялись поглощать все его хрупкое тело. Я пыталась его удержать, но он словно растворялся в моих объятиях.

– Впрочем, меня это не волнует, – напоследок прошелестел его голос, и он исчез без следа.

Я осталась сидеть, испуганно глядя на место, где он только что был.

* * *

– Апчхи!

Я чихнула с такой силой, что у меня даже загудело в голове. Мало того что здоровье мое в принципе оставляло желать лучшего, так к тому же я искупалась в пруду в довольно холодный день. Так что результат был закономерен – я простудилась. Тори, переживая обо мне, принесла имбирного чая и куриный бульон, но я лишь сделала вид, что пью и то и другое. С одной стороны, мне все равно было больно глотать, с другой – я больше не доверяла Тори. Она вела себя так, словно ничего не случилось, но у меня не получалось сделать вид, что ничего особенного не произошло, и вести себя с ней по-прежнему.

Тори тем временем сидела на столе Руперта и как ни в чем не бывало вязала. Я мрачно зыркнула на нее и зашлась в очередном приступе кашля, а потом была вынуждена громко высморкаться.

Руперт поморщился. Несколько предыдущих моих приступов кашля он вынес стоически, только нахмурил брови, но, кажется, последнее мое действие его окончательно добило, и он сварливо поинтересовался:

– Нельзя ли потише?

Раздражение Руперта было настолько очевидным, что это огорчило меня. В конце концов, за чьим енотом я лезла в пруд, чтобы потом так простыть!

– Как будто я нарочно… Ачхи!.. Нарочно простыла! – просипела я в ответ.

– Если простыла, так сиди у себя. Чего сюда приперлась? – огрызнулся Руперт.

Разумеется, я понимала, что чем сильнее раздражаю принца, тем большей обузой выгляжу в его глазах. И тем не менее я решила ни за что не покидать его кабинета, чтобы не выпускать Тори из виду.

– Хочу быть полезной вашему высочеству, апчхи! – заявила я и тут же вновь зашлась кашлем.

– Да ты совершенно бесполезна, – буркнул Руперт.

– Простите, – прогундосила я, снова громко сморкаясь. – Заложило нос, совсем вас не слышу…

– Что-о? – Брови Руперта взлетели так высоко, что почти коснулись линии роста волос. – Ах ты зараза! – прошипел он.

Я не особенно испугалась, потому что уже знала, что Руперт мог шуметь и ругаться, но, как правило, обычно не переходил к делу. По крайней мере, именно так я думала, пока он внезапно не взвился с места и не подлетел ко мне.

– Ч-что вы… – Я невольно отшатнулась. Руперт молча наклонился, подхватил меня под коленки и поднял на руки, очевидно, не собираясь отвечать на мой вопрос. Видимо, я его окончательно достала, раз он решил от меня избавиться!

– Ваше высочество! – гнусаво взмолилась я, пытаясь вывернуться. – Простите! Только не бросайте меня в окно!

– Какое еще бросать! – рявкнул Руперт, перехватывая меня поудобнее. – Ты такая толстая, что тебя даже катить трудно, не то что бросать!

Это я-то толстая?! От возмущения я снова чихнула.

– А ну, не сметь разбрызгивать на меня свои сопли! – окончательно разозлился Руперт.

– Что вы сказали?! – Я оглушительно шмыгнула носом, перекрывая его голос. Как удобно игнорировать его слова, пока шмыгаешь и сморкаешься! Жаль, что этот способ действует только в период болезни.

Руперт с яростью посмотрел мне в глаза и, широким шагом подойдя к дивану, свалил меня на него, словно куль с сеном.

– Изволь помирать здесь, – отрывисто приказал он.

– Мне надо разбирать бумаги, – слабо попыталась возразить я сквозь приступ кашля.

– Только твоих соплей на бумагах не хватало, – окрысился Руперт. – Лежи где велено, раз не желаешь уходить!

На сей раз, похоже, он всерьез рассердился, поэтому я сочла за лучшее подчиниться и, послушно кивнув, устроилась на диване. Было ли это случайностью или Руперт действительно проявил заботу, но мне стало очень уютно. От камина исходили волны тепла, приятно овевая мои голые лодыжки. Я мило улыбнулась Руперту, раз уж он меня не прогнал.

– Как тепло! – Я снова кашлянула. – Спасибо, ваше высочество!

– Еноту, – назидательно заявил Руперт, – после купания хоть бы хны. А с тобой столько возни!

– Неужели вы сравниваете меня с безмозглым зверьком? – огорчилась я.

– И то верно, – усмехнулся Руперт. – Енот поумнее будет.

– Между прочим, вашего енота я спасала ценой собственного здоровья, – мрачно заявила я и оглушительно чихнула в подтверждение своих слов. – Нельзя ли поласковее?

Руперт уже дошел до своего стола, но снова развернулся ко мне.

– Кстати, – сказал он, будто внезапно вспомнив, – зачем ты вообще полезла его спасать?

Я ждала от него вопроса о том, как, собственно, енот упал в пруд, но вместо этого Руперт спросил очередную глупость. Я взглянула на принца с подозрением – уж не намекает ли он, что я сама столкнула зверька в воду? Однако лицо Руперта оставалось совершенно бесстрастным. Бесчувственный сухарь!

– Ну… потому что это ваш енот, – медленно сказала я, глядя ему в глаза.

– Вот именно – мой, – вальяжно отозвался Руперт. – Не твой. Так зачем ты полезла спасать чужое, рискуя собственным здоровьем?

– Потому что вы огорчились бы, если бы он пропал, – растерялась я.

– Я? – переспросил он, будто не веря своим ушам. – Огорчился бы?

– Ну конечно. – Я пожала плечами. – Ведь он вам дорог! И это нормально. Иные домашние животные порой становятся членами семьи, так сильно их любят хозяева.

Лицо Руперта дрогнуло, словно он не знал, как реагировать на мои слова.

– Помните, я вам говорила, ваше высочество, что семья для меня дороже всего на свете? – добавила я, решив пояснить свою мысль. – Я точно знаю: если бы что-то случилось с Луаном, отцом или матушкой, мне… было бы грустно. Очень-очень грустно.

Последнее я сказала специально для того, чтобы Руперт помнил: если он все-таки озаботится моим благополучием, как обещал, то никакое благополучие без моей семьи будет невозможно.

– Если я потеряю тех, кто мне дорог, мне будет чудовищно, невыносимо грустно, – сказала я. – Когда теряешь того, кого любишь, ощущение такое, словно небо падает на землю, а земля при этом уходит из-под ног. И что бы при этом ни творилось вокруг, все кажется неважным. Когда теряешь того, кто тебе важен, кажется, будто время остановилось. Сердце болит так, словно вот-вот разорвется. В общем, если теряешь то, что любил, ваше высочество, весь твой мир словно погибает вместе с ним…

Я знала об этом отнюдь не понаслышке. Честно сказать, когда меня вели на гильотину, я даже испытывала некоторое облегчение оттого, что мой мир уже лежал в руинах. Да и не было у меня ни сил, ни желания жить без отца, матушки и младшего брата, который умер раньше меня.

– Допустим, – медленно произнес Руперт, нахмурясь. – Это все понятно. А я здесь при чем?

Я снова пожала плечами.

– Ну… я подумала, вашему высочеству тоже станет очень грустно, если вы потеряете своего енота.

Руперт подсел обратно к столу, словно не слыша или, точнее, попросту уже не слушая меня, и молча заскрипел пером по бумаге. Я расценила это как нежелание продолжать разговор и, устроившись удобнее на диване, раскрыла бухгалтерскую книгу, с которой работала. Мое дело было довольно простым: мне поручили выписать из книги имена всех дворян, кто так или иначе был связан с де Гортеном.

Внезапно тишину прорезал голос Руперта.

– Когда тебе грустно… – сказал он, не поднимая глаз от бумаги, – каково это? Что это за чувство?

Подняв взгляд от бухгалтерской книги, я замерла в некоторой растерянности, потому что мысль о том, что Руперт мог не знать, что такое грусть, не укладывалась у меня в голове.

Повисла пауза. Руперт, поигрывая пером, по-прежнему не смотрел на меня, но я чувствовала, что он ждет моего ответа.

– Когда тебе очень грустно, – наконец сказала я, – то грудь словно сдавливает железный обруч, а сердце бьется так, словно вот-вот остановится.

– Это должно быть довольно больно, – заметил принц.

– Еще от грусти текут слезы, – сказала я. – А лицо при этом будто горит… Нет, такое не описать. Когда ваше высочество загрустит однажды, то сам поймет, каково это.

– А если мне не из-за чего грустить? – медленно спросил Руперт.

– Так это здорово, – искренне отозвалась я. – Повезло, если вашему высочеству не о чем грустить. Пусть и дальше так будет, ведь это означает, что ваше высочество счастливы.

– Чушь собачья, – отрезал Руперт.

Я улыбнулась очередной грубости. Пожалуй, мое пожелание и в самом деле было чушью! Хорошо, если бы все вышло именно так, как я ему пожелала, но, честно признаться, я сильно сомневалась, что это возможно.

В этот момент Тори спрыгнула со стола, держа в руках какое-то изделие из зеленой пряжи, напоминающее шарф, и подбежала ко мне.

– Лари! – ласково произнесла она. – Как вам такое?

– О! – нежно отозвалась я, пытаясь не звучать фальшиво. – Это ты сама связала? Очень мило.

– Это вам, – весело заявила Тори. – Подарочек.

– Не стоит, – попыталась отказаться я. – Спасибо большое, но лучше подари этот шарфик его высочеству.

– А его высочеству я уже вяжу – другого цвета, – улыбнулась Тори.

Затем она наклонилась и, преодолевая мое вялое сопротивление, намотала этот нелепый шарф мне на шею. Когда Тори держала обеими руками концы шарфа, я невольно подумала, что сейчас она потянет за них сильнее и задушит меня, но тут же одернула себя. Это было чересчур.

– Не болейте, – нежно проговорила Тори.

– Спасибо, – выдавила я, поправляя топорщившийся во все стороны шарф. – Красивый такой… Теплый…

– А раз теплый, значит, вам уже не так больно? – весело поинтересовалась Тори. Я вынуждена была кивнуть, и она тут же обернулась к Руперту: – Ваше высочество, Лари говорит, что она уже не болеет!

«Эй, – мысленно возмутилась я. – Я такого не говорила! Я сказала, что мне не больно, а не что я уже не болею!»

– И это здорово, – все с тем же идиотским энтузиазмом продолжала Тори. – Потому что у эрцгерцога Вентибальда есть секретные документы, которые он где-то прячет. Лари, вы ведь сможете их достать?

– Что?.. – изумилась я.

– Вы ведь такого благородного происхождения, – прощебетала Тори, широко раскрыв глаза. – Эрцгерцог вас не заподозрит… Да ведь, Лари?

Тори посмотрела на меня и мило улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках. Потом она наклонилась совсем близко и прислонилась лбом к моему лбу, заглядывая в глаза. Строго говоря, она мне не угрожала, но я невольно затаила дыхание, странным образом ощутив себя загнанной в угол.

– Ты ведь обещала, что всю себя посвятишь его высочеству, – прошептала она так тихо, что никто, кроме меня, ее не услышал. – Верно, Ларриет? Эти документы очень нужны его высочеству. Кроме тебя, их никто не достанет…

Я сглотнула. Что она себе позволяет?

– Ну так что, Лари, откажешься? – сладко и страшно шепнула Тори, продолжая прижиматься лбом к моему лбу и гипнотизируя взглядом своих блеклых глаз. – Будешь трусихой и лицемеркой, оставаясь верной его высочеству только на словах?..

Я с силой оттолкнула ее и поднялась на ноги. У меня был жар, и когда я встала, то ощутила головокружение, однако не могла позволить Тори разговаривать со мной таким тоном. Не следовало допускать, чтобы потом она вливала все это в уши Руперту.

– Я пойду, – отрывисто сказала я.

– Сейчас? – удивился Руперт.

– Да, ваше высочество. – Я решительно кивнула и на мгновение закрыла глаза, пережидая дурноту. – Наверняка у меня получится подобраться к эрцгерцогу через тетю Амелию. Навещу ее.

– Ты же говорила, что больна, – засомневался Руперт, смеряя меня взглядом. Я как могла беспечно пожала плечами:

– Это была отговорка, чтобы не работать, ваше высочество. Я в порядке, мне просто было лень.

Руперт промолчал, но больше меня не отговаривал.

– Ваше высочество, – сказала я получасом позже, идя впереди Руперта по узкой улочке. – Вы ведь сказали, что я могу идти одна?

– Вот и иди, – буркнул Руперт, с независимым видом шагая следом.

– Тогда, может, перестанете меня преследовать? – осторожно уточнила я.

– Да кто тебя преследует? – мгновенно разозлился он.

Я даже рот разинула от такого ответа. А кто в таком случае вот уже полчаса шел за мной по пятам от самого дворца?!

– Тогда что же вы делаете? – наконец нашлась я с ответом.

– Гуляю, – сухо ответил Руперт.

– Не припомню, чтобы вы раньше гуляли за пределами дворца, – заметила я.

– Иди уже куда шла! – зашипел принц.

Задрав нос с видом «некогда мне на твои глупости отвечать», он резко повернулся на каблуках и пошел прочь. Полы его плаща развевались на ветру – хотя нынче этот плащ уже едва доходил ему до лодыжек, потому что Руперт заметно подрос. Тихо фыркнув ему вслед, я тоже повернулась и нарочно пошла в противоположную сторону. Вообще, от дворца до особняка эрцгерцога было рукой подать, но мне хотелось сделать все как подобает, ведь сегодня я впервые шла на задание сама, без всякого надзора со стороны Руперта. А тот, увы, мне не доверял! Настроение испортилось.

– Эй! – вдруг раздалось за моей спиной.

Я думала, что теперь-то он больше не станет за мной следить хотя бы из соображений уязвленного самолюбия, ведь он только что сам заявил, что вовсе меня не преследует. Но нет!

Я притворилась, что не услышала окрика.

– Эй! – снова рявкнули сзади.

Меня все еще лихорадило, и, хотя разум мой был ясен, в глазах слегка мутилось, поэтому я шла не очень быстро. Стоило мне на мгновение сбиться с шага, чтобы перевести дух, как мое предплечье стиснула жесткая ладонь, и я вынуждена была остановиться.

– Почему вы за мной ходите? – слабо возмутилась я.

– Потому что ты дороги не знаешь, – процедил Руперт. – Куда это ты намылилась? Особняк эрцгерцога в другой стороне.

– Я просто пошла другой дорогой, чтобы вы за мной не следили! – заявила я.

– Я же сказал, – рыкнул Руперт, – что никто за тобой не следил!

– Ну да, – согласилась я, закашлявшись. – Настолько не следили, что даже сами сменили направление, чтобы только меня догнать!

Он замолчал, глядя на меня в гневе – вероятно, потому, что крыть было нечем. Я, в свою очередь, заглянула в его глаза и вздохнула:

– Ваше высочество, неужели вы мне настолько не доверяете?

– Мм, – неопределенно отозвался он, продолжая сверлить меня взглядом.

Я понимала, что ждать иного ответа от такого грубияна бессмысленно, и все-таки мне хотелось, чтобы он в кои-то веки возразил на мою нелестную догадку. Однако он лишь медленно кивнул. Я поморщилась – так неприятно во мне отозвалось его недоверие – и сердито отбросила его руку, все еще лежавшую на моем плече. Руперт все равно не подумал бы ее убрать.

– Но почему? – мрачно спросила я. – Ведь пока что я не провалила ни одного поручения от вашего высочества!

– Ну… – Он, в свою очередь, тоже поморщился.

Я ждала продолжения, однако Руперт молчал, поджав губы.

В целом я и сама понимала, что он хочет сказать. Добыть секретные бумаги у эрцгерцога Вентибальда и впрямь было задачей несравнимо более трудной, чем втираться в доверие к торговцам с Пятой авеню.

Но именно это меня и подстегивало. Хотелось показать Тори, что я вовсе не трусиха и не лицемерка, доказать Руперту свою полезность. Я ведь в самом деле не собиралась быть ему верной лишь на словах! Потому что понимала, что он по-настоящему примет меня лишь в том случае, если я сама до мозга костей буду за него.

– Я справлюсь! – заявила я. – Пожалуйста, ваше высочество, возвращайтесь во дворец!

Эти слова должны были прозвучать гордо и уверенно, но я не удержалась и яростно чихнула под конец фразы, чем несколько смазала эффект. Руперт посмотрел на меня сверху вниз с заметным сомнением во взгляде, рассеянно взъерошил волосы на затылке и наконец изволил сказать:

– Если облажаешься, так и знай, я тебя спасать не полезу.

– Я… Апчхи!.. Я знаю, – отозвалась я и высморкалась.

– Не полезу, – внушительно повторил Руперт. – Даже если Вентибальд поймает тебя на горячем. Заруби себе это на своем сопливом носу.

– Ничего страшного, – уверенно заявила я. – Не поймает!

Руперт все еще смотрел на меня нахмурившись. Я взглянула ему в лицо и широко улыбнулась, чтобы внушить уверенность во мне, но он, напротив, страдальчески поморщился и пробормотал:

– Вот же бестолочь…

– Может быть, и бестолочь, – обиделась я. – Но помощь моя вам все-таки необходима!

Он наконец неохотно разжал пальцы на моем плече. Я немедленно отступила на шаг, пока он не передумал, и быстро сказала:

– Я скоро вернусь, ваше высочество!

Он не ответил ничего вроде «до встречи» или «будь осторожна» – лишь слегка кивнул, пристально глядя на меня и не двигаясь с места. Но я все равно снова улыбнулась ему на прощание.

В конце концов, он же не возразил? Значит, был не против моего возвращения.

За то время, что мы с Рупертом пререкались посреди улицы, жар у меня немного спал. Видимо, оттого, что, скрываясь от слежки принца, я пошла дальней дорогой и вынуждена была прогуляться, в голове у меня окончательно прояснилось к моменту, когда за поворотом показались шпили и башенки особняка Вентибальда.

Резиденция эрцгерцога при первом взгляде поражала воображение, поскольку была куда больше столичного особняка тети Амелии, а роскошью отделки напоминала императорский дворец. Последнее, пожалуй, было объяснимо, ведь сам эрцгерцог был императорских кровей, – однако его жилище все равно казалось вызывающе шикарным.

Я взглянула на ярко-красные – ярче, чем у Красного дворца, – башенки, венчавшие собой второй этаж, и развернула карту помещений особняка, выданную мне Тори. Согласно информации, полученной от шпионов Руперта, в одной из этих башен эрцгерцог хранил нужные нам документы. Более того, он оказался настолько самонадеян, что башня была… гостевой! Стоит мне напроситься в особняк в качестве гостьи тети Амелии – дальнейшее, как я надеялась, не составит труда.

Но под каким предлогом туда попасть? Размышляя об этом, я размахнулась и как следует ударила себя по щеке. Было больно, и все же моей руке определенно недоставало тяжести, потому что я чувствовала, что от пощечины на щеке не осталось и следа. Так дело не пойдет, решила я и ударила себя еще раз. Потом еще. Наконец, когда моя щека начала гореть, я ощутила во рту медный привкус крови. Не останавливаясь на достигнутом, я с оттяжкой несколько раз хлестнула себя по очереди по правой и левой руке. Дело пошло быстрее – благо кожа у меня от природы довольно нежная, – и вскоре обе моих кисти покраснели и тоже начали гореть.

Затем я глубоко вдохнула и, слегка разбежавшись, пару раз изо всех сил ударилась всем телом о каменную стену особняка. Пожалуй, увидь меня сейчас кто-нибудь, решил бы, верно, что я рехнулась! Но, к счастью, вокруг не было ни души. Одежду свою я тоже привела в беспорядок: рванула как следует платье с плеча и старательно растрепала забранные с утра в узел волосы.

Зеркала у меня при себе не было, но я предполагала, что выгляжу так, будто меня основательно поколотили. Весьма довольная проделанной работой, я торжествующе улыбнулась и позвонила в колокольчик привратника, однако в последний момент спохватилась и приняла скорбное выражение лица. Если я в таком виде буду еще и улыбаться, тетушка, пожалуй, решит, что я тронулась умом от побоев.

Вид у меня, наверное, был и впрямь не ахти, поскольку привратник, выглянув наружу, едва удостоил меня беглым взглядом. Пожалуй, надо было приехать к особняку в карете императорской фрейлины! Но что теперь…

Я позвонила снова и снова, и лишь на третий раз привратник высунулся из своей будки и раздраженно рявкнул:

– Цель вашего визита!

– Я гостья ее светлости Амелии де Белуа!

– А ну, покажи удостоверение личности, – грубо рыкнул страж, явно не поверив моим словам. В ответ я молча вытащила из-за корсажа фамильный кулон, мельком подумав, как странно он смотрится сейчас на фоне моего рваного и неопрятного наряда.

Стоило привратнику увидеть фамильную ель на кулоне, он побледнел как смерть и пулей выскочил из своей будки. Распахивая передо мной ворота, он подобострастно кланялся до самой земли. Отмахнувшись от его суетливых приветствий, я поспешила войти.

Сад, окружавший резиденцию эрцгерцога, был куда пышнее сада при дворце Руперта, и это меня неожиданно разозлило. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы добраться через все это великолепие до парадного входа в особняк? Два часа, три?

Видимо, я слишком сильно била себя по щекам, раз это все так меня задевает, решила я – и тут же услышала голос:

– Лари?

Я обернулась и увидела тетю Амелию, выходившую из-за куста роз. Наверное, она ухаживала за садом, потому что в изящной ручке держала большие садовые ножницы. Что ж, подумалось мне, если эрцгерцог позволяет своей наложнице хозяйничать в его саду, значит, он к ней сильно расположен!

Я сделала пару неверных шагов навстречу тете, а затем, якобы споткнувшись, неловко упала на землю прямо перед ней.

– О, тетушка, – прорыдала я, – по… помогите мне, умоляю!

– Что случилось? – изумилась она. – И почему ты в таком виде?

– Ее высочество Лаперта сошла с ума! – простонала я. – И его величество император не лучше. Ох эта семейка…

– А ну-ка, в дом! – приказала тетя, мгновенно оценив ситуацию, и протянула мне свободную руку, чтобы помочь подняться с земли. – Там и поговорим. Здесь слишком много ушей.

Она кивнула мне так уверенно, словно только и ждала моего прихода. На это я и рассчитывала. Не то чтобы тетя Амелия была когда-либо особенно добра ко мне, но все же я была дочерью ее родного брата, поэтому держаться со мной отчужденно она тоже никак не могла.

Тетушка и ее горничная подхватили меня под руки и повели в дом, затем усадили на диван в небольшой гостиной. Горничная тотчас вышла, и мы с тетей остались одни. Я подняла голову, вглядываясь в ее бесстрастное лицо.

– Я… попала под горячую руку у ее высочества. А его величество, ох, тетушка, он… он ведь…

– Сумасшедший, – спокойно подсказала та. – Да, я знаю. Ну и что дальше?

Как я и предполагала, тетя знала всю историю о Еве – наложнице императора. Причем знала так досконально, что даже не удивилась моим словам.

– Я увидела то, что не следовало, тетя. – Я наигранно дернулась от страха. – Я… я узнала правду о происхождении ее высочества Лаперты. И принцесса, в свою очередь, проведала об этом. Я клялась ей, что никому не расскажу, но у нее тяжелая рука…

Я ссутулилась, пряча лицо в ладонях.

– Достаточно, – сказала тетушка, слегка фыркнув. – Это гнилое яблочко, разумеется, упало недалеко от своей яблони. Чего и следовало ожидать!

Она позвонила в колокольчик, чтобы вызвать горничную. Когда та появилась, тетя повелела, указав на меня веером:

– Это моя племянница. Ее нужно отмыть, подлечить и выделить комнату. С эрцгерцогом я поговорю сама.

– Да, леди де Белуа, – отозвалась девушка, приседая.

Тетя вновь посмотрела на меня:

– Останешься здесь, пока не восстановишь силы. Затем можешь вернуться в Белуа… или, если запал не пропадет, остаться и помочь мне. Я же тебе говорила, Лаперта долго не продержится.

Меня знобило от холода, прозвучавшего в ее голосе, и я низко наклонила голову, пряча глаза. Почему она так уверена, что Руперту недолго осталось, хотела бы я знать!

– В любом случае держи язык за зубами, – приказала тетушка и неожиданно добавила, озорно сверкнув ровными жемчужными зубками: – У его светлости эрцгерцога пока еще не все готово.

Я знала, что Вентибальд замыслил государственный переворот или что-то подобное, но уверенность тети Амелии все равно поражала. Она вела себя так, словно трон уже был у эрцгерцога в кармане.

Мне хотелось истерически рассмеяться оттого, насколько тетушка была уверена в своем покровителе. О, когда-то и я точно так же была уверена в том, что мне известен весь расклад! Она ни секунды не сомневалась, что эрцгерцог ее защитит, как в свое время я была уверена в отце.

Тем не менее мне пришлось вежливо кивнуть, изобразив согласие, и произнести:

– Конечно, тетушка!

Ведь меня, в отличие от тети Амелии, некому было защищать.

* * *

Руперт не стал останавливать Ларриет, когда та отправилась на задание. Она солгала ему, что здорова, – он ясно увидел это по ее бледному лицу. Он даже собирался отговорить ее, мол, не иди, раз нездорова, но почему-то не смог. Слова, будто колючки, застряли у него в горле, и он ощущал себя очень странно.

Не отпусти он ее, наверняка сам потерял бы то, за чем так тщательно охотился долгое время. Да и как было ее не пускать? Тори права: если у кого и был шанс проникнуть в резиденцию эрцгерцога, так только у Ларриет. Сколько бы шпионов Руперт ни подсылал к Вентибальду, исход оставался прежним: всем им удавалось установить, где эрцгерцог прячет секретные документы, но не более. Руперт изощрялся, но Вентибальд с поистине лисьей хитростью избегал всех его ловушек. При таком раскладе, зная, что прошлые тактики не принесли никаких плодов, отправить к эрцгерцогу Ларриет представлялось единственным выходом.

Даже если этот выход был Руперту не по душе.

– Почему ты заставила ее туда пойти? – спросил он резче, чем намеревался.

В ответ на его вопрос Тори медленно подняла голову, и принц вздохнул. За все время их знакомства Тори впервые настояла на чем-то, показала характер. Прежде она никогда не смела лезть в его дела, связанные с политикой.

Он ждал ответа, но Тори стояла, глядя на него в упор, и упрямо молчала. Руперт гневно нахмурился. В тот же миг Тори надула губы и резко отвернулась от него. Ее худые плечи сердито дернулись.

– Тори, – сказал он.

– Не надо со мной разговаривать, – с тихой яростью отозвалась она.

– Да что с тобой? – рассердился принц.

Тори резко повернулась к нему.

– Со мной? – зло крикнула она. – О, это не со мной. Это просто ваше высочество ведет себя как… как дурак!

Руперт на мгновение опешил от этой отповеди, а потом рассмеялся. Он не обиделся, потому что вообще никогда не обижался на Тори.

– Как дурак, говоришь? – все еще смеясь, переспросил он.

– Да, – отрезала Тори.

– Пусть так, хорошо, – согласился он. – Но скажи мне, в чем именно я дурак.

– Да ни в чем, – фыркнула Тори. – Во всем. Просто вам, похоже… ужасно нужна Лари.

– И это все? – поразился он.

Ее лицо вдруг окаменело, а глаза, напротив, расширились, словно от гнева или боли. В следующее мгновение она сорвалась с места и решительно пролетела через всю комнату, дробно простучав каблучками по полу, чтобы остановиться прямо перед Рупертом.

– Вы что, мне не верите? – хрипло воскликнула она.

Тори стояла, запрокинув к нему свое личико и стиснув кулаки, – тоненькая, дрожащая, сердитая. Ее светло-зеленые глаза, так похожие на глаза принца, казалось, воспламенились от гнева. Он протянул руки и взял ее лицо в свои ладони – бережно, будто еще не раскрывшийся бутон.

– Я верю тебе, – мягко сказал он.

Тори закрыла глаза и медленно вздохнула, успокаиваясь. Руперт перевел взгляд на ее волосы и обомлел: он вдруг увидел, что косичка Тори перевязана бархатной лентой алого цвета. Он знал, чьих рук это дело. Сама Тори никогда не интересовалась такими вещами. Во всем его дворце только Ларриет имела привычку собирать лентами свои чудесные волосы, такие нежные и пышные… Ему вдруг показалось, что в его сердце с размаху вогнали тонкую иглу.

«Она ревнует меня», – внезапно подумал он о Тори. В прошлом они порой казались близнецами – настолько одинаковыми были, когда стояли рука об руку, будто живые отражения друг друга. А теперь Руперт неумолимо взрослел… а Тори тем временем не менялась и оставалась совсем одна. Он знал, что так будет, но надеялся, что все это как-нибудь устроится. Но, увы, ничего не устроилось.

Ларриет умела смотреть на обыденные вещи не так, как Руперт, и ему это нравилось. При этом Тори видела кое-что в ином свете, например саму Ларриет, к которой принц успел привязаться… Его накрыло запоздалым раскаянием. Благоволить к Ларриет и забывать о Тори было его ошибкой.

– Так что, – сказал он после паузы, поднимая брови, – мне не пускать ее обратно, когда вернется?

– О, вряд ли она вернется, – необыкновенно сухо ответила Тори.

В самом деле, подумал он, Тори совершенно права: шансов на возвращение Ларриет ничтожно мало. В конце концов, она не шпионка, а всего лишь маленькая девочка, глупая и необученная. Если эрцгерцог не поймает ее за руку, это будет истинным чудом.

– Ты… ненавидишь ее? – спросил он, помолчав.

– Да, – тихо и хрипло произнесла Тори.

– За что?

– За то, что она знает… знает, что я не такая, как все.

Не такая, как все. Другая. Тори родилась не так, как прочие люди, и жила иначе, чем они. В этом Тори с Рупертом были похожи: оба отличались от окружающих, но не замечали этого, пока оставались вместе, потому что друг для друга были нормальными. Так было до тех пор, пока к ним не пришла Ларриет, принеся с собой кусочек внешнего мира.

Ларриет украсила их с Тори мирок теплом своих румяных щек, какие бывают только у самых любимых, зацелованных детей. Она принесла с собой свой веселый смех и ту особенную непосредственность, которая позволяла ей находить прелесть даже в самом простом полевом цветке. А потом эта девушка, временами казавшаяся ему немного не от мира сего, вдруг умудрилась навскидку, случайным, но безошибочным образом сделать Тори больно. Потому что своим существованием дала понять, что Тори ненормальная.

Руперт понимал, что чувствовала Тори, но сам этих чувств не разделял. Он не ненавидел Ларриет, равно как и не завидовал ей. Подобное глупенькое веселье не заражало его, но и не раздражало. Ларриет вызывала в нем… интерес. Это было любопытство исследователя, стремление ученого при виде незнакомого ему механизма понять, как он работает.

Принц всегда знал, что управлять людьми просто. Возбуди в человеке желание, затем помани его, держа желаемое прямо перед носом, дай как следует распалиться – и он твой. Но Ларриет была не такой. Руперт не понимал, что ей нужно… или, точнее, не понимал, зачем ей нужно то, чего она хотела. Он не мог понять причин, по которым эта девушка так стремилась ему принадлежать. И потому, каким бы лакомым кусочком она ни была, он не торопился проглотить ее целиком, ведь она могла оказаться опасной, эта Ларриет де Белуа, ядовитой, о чем он пока не имел представления.

И все же она его интересовала.

Руперт вдруг подумал, сможет ли он приблизиться к абсолютному знанию – тому самому, которого так жаждали все черные маги мира, – если ему удастся понять, чем дышит эта невероятная девушка?

Тайна мира, причина всего сущего… Почему люди смотрят на одно и то же, но чувствуют по-разному? Он смотрел на те же полевые цветы, вглядывался в них изо всех сил, но только Ларриет открывалась их красота. По какой причине? Стремясь понять это, он взял в привычку наблюдать за ней – следить прищуренными глазами, словно хищник в засаде, и жаждать ответного взгляда.

«Нет, – думал он. – Нельзя допустить, чтобы я все про нее понял. Ведь когда я пойму ее целиком, все закончится».

Может, стоит послушаться Тори и поставить точку, пока не поздно? Узнать, что втайне замышляет эрцгерцог, и отпустить Ларриет на все четыре стороны.

Руперт улыбнулся своим мыслям и медленно покачал головой. Нет.

В этом они тоже отличались с Тори. Она втайне мечтала подражать Ларриет, а он – о, он хотел держать ее в своих руках, смотреть в глаза, понимать ее. Понимать, почему она так смеется, почему бежит к нему навстречу после разлуки. Он не желал привязывать Ларриет к себе, как император поступал с его матерью. Руперту хотелось наблюдать за Ларриет издалека. И потому он активировал последний из черных камешков, проглоченных Ларриет, хотя и сознавал, что это крайне опасно.

Ларриет как раз находилась в комнате, не уступавшей роскошью дворцовой гостиной. Все в ней было розовым – потолок и пол, отделка стен и мебель. Взгляд Ларриет был устремлен на диван, спинку которого настолько богато инкрустировали драгоценными камнями, что глазам было больно. Ларриет как по заказу моргнула и быстро оглядела комнату – как показалось Руперту, в тревоге ища выход.

Однако уже в следующее мгновение она вдруг судорожно выпрямилась, прекратив озираться, и посмотрела перед собой. Принц услышал, как повернулась дверная ручка. В комнату кто-то вошел.

* * *

Несмотря на то что тетушка обожала принимать гостей, в той башенке, которую мне отвели, стояла тишина. Похоже, что в эту часть особняка не заглядывал ни один гость, кроме меня. Что ж, зато из всех пяти гостевых комнат я заполучила самую светлую, просторную и шикарную!

Стоило немолодому слуге выйти из комнаты, как я наконец смогла медленно выдохнуть.

– Все в порядке, – тихо прошептала я себе. – Все хорошо, Ларриет. Не волнуйся.

Но сказать не значит поверить в сказанное. Меня все еще слегка лихорадило, но уже не от простуды, а от тревоги. Сердце билось так сильно, словно хотело выпрыгнуть из груди, и его стук, казалось, заглушал собой остальные звуки. Конечно, я беспокоилась и раньше, но сейчас мое беспокойство переросло в настоящий страх. Где именно эрцгерцог прячет свои бумаги? И что со мной будет, если он застанет меня за их поисками? В самом деле, быть шпионом – занятие не для слабонервных!

Впрочем, разве я не стала шпионкой с того момента, как только переступила порог дома эрцгерцога Вентибальда, врага Руперта? Я едва не усмехнулась иронии этой ситуации и тут же помрачнела, вспомнив, как Руперт провожал меня до самых дверей эрцгерцога.

Может, он в самом деле за меня волновался? Застонав, я отчаянно помотала головой и зарылась лицом в пухлую, пышно взбитую подушку на кровати, на которой сидела. План особняка эрцгерцога, в котором сейчас находилась, я запомнила в мельчайших деталях! Впрочем, толку от этого было немного: как бы хорошо я ни заучила расположение всех комнат, все, что я знала о секретных бумагах эрцгерцога, сводилось к туманному «бумаги хранятся где-то в гостевой башне» от осведомителей Руперта.

Может быть, эрцгерцог спрятал их наверху, в самой дальней из гостевых комнат, которая располагалась под самой крышей? Это было логично, но вместе с тем как-то слишком просто.

Вместо того чтобы размышлять о возможном местонахождении бумаг, что в данный момент было довольно бессмысленно, я начала прикидывать график смен и примерные маршруты движения ночной охраны по особняку.

В этот момент в дверь постучали.

– Госпожа, леди де Белуа приглашает вас вместе отужинать, – сообщил слуга из-за двери.

– Благодарю вас, – отозвалась я. – Скоро спущусь!

Интересно, будет ли присутствовать на ужине эрцгерцог? Я попыталась вспомнить, как он выглядит, но не смогла: для меня в этой истории он всегда был не более чем черно-белой иллюстрацией. Я думала об эрцгерцоге Вентибальде, когда вспоминала бесславную кончину тети Амелии, но понятия не имела, что он был за человек. Впрочем, если он брат императора, то наверняка довольно неприятный тип.

Словно желая удовлетворить мое любопытство, эрцгерцог и впрямь вышел к ужину. Они с тетушкой ждали меня в столовой, куда я спустилась в сопровождении слуги.

Эрцгерцог оказался человеком гораздо более стройным, чем я себе представляла, и внешностью вовсе не походил на изменника и бунтаря. Его узкое, сухое лицо обрамляла редкая бородка, глаза смотрели ясно и прямо, и он совершенно ничем не напоминал царственного брата. Тетя Амелия, обвившись вокруг него, будто лоза вокруг дуба, сладко улыбнулась при моем появлении.

– Пришла? Вот и прекрасно. Поздоровайся, дорогая, это эрцгерцог Вентибальд, – промурлыкала она, оборачиваясь к нему таким образом, чтобы продемонстрировать декольте. Когда тот послушно заглянул в него, я слегка присела в реверансе:

– Я Ларриет Изабель де Белуа, ваша светлость. Благодарю, что позволили остаться у вас в доме, несмотря на всю внезапность моего визита.

– Рад знакомству, – рассеянно отозвался эрцгерцог. Голос у него был сухой, невыразительный, под стать фигуре.

Стараясь не выглядеть невежливой, я тем не менее украдкой внимательно рассматривала его. Мне казалось, что на лице человека, который вскоре собирался поднять восстание в столице, должны отражаться все его желания, но Вентибальд был так бесстрастен, что в подобающей одежде его можно было принять за какого-нибудь странствующего монаха.

За ужином он едва ли проронил пару слов, я тоже отмалчивалась, зато тетя Амелия старалась за троих, ни на миг не прекращая ворковать с эрцгерцогом. Слегка раскрасневшаяся, в мерцании свечей она выглядела моложе своих лет и казалась совсем юной и искренне влюбленной.

– Попробуй немного вот этого, милый, – нежно сказала она, поднося к губам эрцгерцога ложку с едой. – Я велела приготовить это блюдо специально для тебя. – И, ничуть не смущаясь моим присутствием, она подалась вперед и поцеловала Вентибальда в щеку.

Это было не очень вежливо по отношению ко мне как к гостье, но я не обиделась. Потому что увидела очередную оборотную сторону монеты: тетя Амелия действительно любила своего покровителя, любила не только власть, которой он обладал, но и самого мужчину. И пускай Вентибальд не отвечал на нежности тети Амелии, он тем не менее не избегал их. Мои тревоги о том, взаимно ли чувство тетушки, развеялись в тот миг, когда эрцгерцог невзначай положил свою сухую ладонь на ее запястье, лежавшее на столе. Было так странно смотреть на них и видеть перед собой не коварных заговорщиков, а просто влюбленную пару. Я опустила глаза, избегая встречаться взглядом с сияющим взором тети, и вдруг услышала, что она смеется.

Тетушка в самом деле смеялась! Я всегда считала ее слишком манерной для де Белуа, а теперь оказалось, что она умеет искренне смеяться и делает это даже немного застенчиво, словно самая обыкновенная влюбленная девушка. Ее природный смех удивительно не вязался с ее роскошным нарядом, сшитым по последней столичной моде.

Он все еще звенел у меня в ушах, когда я той же ночью обыскивала свою гостевую башню. Мои старания, однако, напоминали поиски черной кошки в темной комнате: я искала то, не знаю что, и, признаться честно, лучше бы мои глаза этого не видели. Но отступать было некуда.

Так или иначе, несмотря на все трудности, мои поиски оказались не напрасными. На четвертый день не слишком скрупулезного шпионажа я в самом деле обнаружила секретное хранилище эрцгерцога Вентибальда.

Тайник находился в комнате, расположенной под самым шпилем гостевой башни, и стоял, как нарочно, на самом видном месте. Он представлял собой огромный металлический ящик, и, чтобы не заметить его, нужно было быть поистине слепым. Я хмыкнула, рассматривая его. Интересно, кого эрцгерцог собирался таким образом проверять – меня или кого-то другого?

Гигантский ящик не выглядел особенно надежным, но был достаточно большим, чтобы в нем смогла поместиться я и что-нибудь еще. В таком месте не хотелось хранить драгоценности или секреты – куда больше ему подходила роль своеобразного чулана для всякого хлама.

Проведя напоследок рукой по гладкому, ничем не украшенному железному верху тайника, я тихо выскользнула из комнаты.

Затем вернулась к себе, разделась и легла в постель. Нужно было подумать, как открыть этот тайник. Я по-прежнему сомневалась, что в нем действительно есть нечто ценное для эрцгерцога, но вопрос о содержимом тайника оставался сейчас не таким важным, как задача не провалить шпионскую миссию, которую мне поручила Тори.

Я вспомнила, какой злобой светился ее взгляд во время нашего последнего разговора. Обычно глаза Тори смотрели доверчиво и нежно, как у какого-нибудь травоядного зверька, но в тот раз они источали холод и практически ничего не выражали. В тот момент она пугающе походила на Руперта – таким ледяным был ее взгляд, говоривший, что пощады ждать бесполезно.

– О, ваше высочество, – прошептала я, зарывшись в подушки. – Ваше высочество, не бросайте меня. Пожалуйста.

Я горько усмехнулась собственным словам. «Не бросайте меня!» Как жалко это звучит! Мне вдруг стало очень холодно, несмотря на теплое одеяло. Нестерпимо захотелось увидеть Луана.

Я боялась того, что задумал отец и что мне по-прежнему было неизвестно. Я страшилась будущего. Боялась тетушки, эрцгерцога и Руперта, но больше всего боялась себя. Своей слабости. Я боялась той себя, что отправилась в прошлое, повернув время вспять, но так и не сумела повзрослеть и стать сильной и лишь умоляла ее не бросать. И кого – своего смертельного врага! Мне было безумно стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Мои губы сами вновь шептали в темноту: «Не бросайте меня, ваше высочество».

– Только не бросайте меня, – шептала я снова и снова, крепко зажмурясь, зная, что он вряд ли меня услышит. – Не бросайте, и тогда я тоже вас никогда не покину.

Замок на тайнике оказался не обычным, открывающимся ключом, а кодовым. Интересно, можно вынести из особняка весь тайник целиком? Нет, пожалуй, для этого потребуется человека три, если не больше… И потом, он такой здоровенный, что будет приметным в пути… Ох, мне бы револьвер! Выстрелом из револьвера, наверное, можно сбить с тайника замок. Я с огорчением подумала о том, что стоило попросить у Руперта какое-нибудь оружие, но потом поняла, что тетушка все равно проверила бы мой багаж, когда я так внезапно свалилась ей на голову.

Как же быть? На мгновение у меня от страха сжалось горло, но я усилием воли заставила себя расслабиться. Итак, замок на тайнике был круглый, на нем можно было набрать код – всего три цифры. Но где его искать? Я порылась в памяти. Кажется, когда Руперт восходил на трон, какой-то виллетанский офицер говорил, что взломал секретный имперский код… Может быть, если я как следует постараюсь, то найду среди смутных воспоминаний о будущем что-нибудь об эрцгерцоге, казненном за измену? Ведь не могли же его казнить просто так. Должны быть какие-то доказательства его вины…

В те времена, конечно, слишком многих аристократов казнили за измену. И все-таки эрцгерцог не был простым аристократом – он был родным братом императора. С одной стороны, из-за этого его было проще обвинить в измене, потому что он имел явный мотив. С другой – казнить без суда и следствия члена императорской семьи было слишком рискованно даже для Руперта.

Всю ночь я провела без сна и встала, едва только рассвело, с мыслью, что нужно попробовать сблизиться с тетушкой – глядишь, из этого что-нибудь выйдет. Я решила, что мне следует быть с ней любезнее. Мое проживание в поместье, похоже, немного ослабило ее бдительность в мой адрес, но этого было недостаточно.

Тетушка оказалась более ранней пташкой, чем я думала: в этот рассветный час она уже прогуливалась по саду. Кажется, она была очень расположена к маме, поэтому в то утро я намеренно выбрала платье простого кроя, напоминавшее матушкино.

Когда я вышла в сад, то отыскала тетю, как и ожидала, среди кустов роз. Нарядная, будто фарфоровая куколка, она невероятно эффектно смотрелась на фоне алых бутонов.

– Доброе утро, тетя! – поприветствовала я.

– О, – сказала она, оборачиваясь на мой голос. – Ты рано!

– Мне не спалось, – призналась я. – А вы, смотрю, тоже встали на рассвете?

– В это время розы пахнут особенно сильно, – объяснила тетушка, склоняясь к цветущему кусту, и неожиданно добавила: – Только этот аромат дает мне силы на каждый новый день.

Вслед за тетей я тоже сунула нос в полураспустившуюся розовую чашечку, в которой еще лежали крупные капли росы. Аромат был сильным, но от такого голова не заболит, ведь в нем нет ничего искусственного. Я глубоко вдохнула и вдруг почувствовала, что успокаиваюсь.

– И правда, – тихо сказала я, дыша чудесным ароматом. – Как славно пахнет…

Рядом на тропинке лежала изящная трость для прогулок. Видимо, тетушка положила ее туда, когда подошла к кусту. Я подняла трость с земли и нерешительно улыбнулась, протягивая ее ей:

– Не желаете ли немного пройтись?

– В самом деле? – Она была слегка удивлена, но не стала возражать и взяла трость.

Мы двинулись в глубь сада, поддерживая ничего не значащий разговор. Я в основном молчала, а тетушка, к моему счастью, любила поговорить. Уверена, она нашла бы тему для беседы, даже если бы я вовсе проглотила язык.

Дорожка закончилась в самом сердце сада, и мы вышли на небольшую круглую площадку. В середине ее бил фонтан из каменной чаши. Я вдруг поняла, что это почти точная копия того, что стоял у нас в саду, в Белуа.

– Этот фонтан… он в южном стиле? – слегка растерялась я, оглядывая сверкающие струи воды.

– Не совсем, – откликнулась тетя, тоже любуясь фонтаном. – Это точная копия фонтана из сада Белуа.

– Но почему он здесь, в особняке эрцгерцога? – продолжала недоумевать я.

– Потому что эрцгерцог любит меня. – Тетя улыбнулась, все еще не встречаясь со мной глазами. – А я люблю Белуа.

В ее голосе звучала такая уверенность! А ведь она так давно покинула наше поместье, чтобы стать столичной жительницей. И вот в ее словах звучит столько любви к Белуа! Я уже хотела было скептически поджать губы, как вдруг вспомнила, что не только тетя сбежала из дома, чтобы жить в столице.

– Так вам… нравится Белуа? – все же не могла не спросить я.

– Ты мне не веришь? – весело уточнила тетушка.

– Да нет, что вы, – смешалась я. – Верю, конечно, просто это… ну…

Тетя Амелия улыбнулась, вновь глядя на фонтан.

– Мой брат, твой отец, и я – оба стремимся защитить Белуа, – сказала она. – Просто способы у нас разные.

Я неуверенно улыбнулась. Неужели тетушка знает все то же, что и отец? Именно поэтому она говорила, что у Руперта нет шансов?

– Кстати, – произнесла вдруг тетя, искоса взглянув на меня, – ты уже видела тайник в гостевой башне?

Я невольно раскрыла рот, тщетно пытаясь найти слова для ответа. Учитывая, что я маскировала свои поиски под прогулку по особняку, было странным сейчас заявить, что я его не видела.

– Да, – в конце концов созналась я. – Только он такой большой, что даже не похож на тайник.

– Попробуй его открыть.

– Что?

– Я говорю, попытайся подобрать код на двери, – повторила она, поворачиваясь ко мне.

– Не понимаю, о чем вы, – пролепетала я, чувствуя, как лицо заливает краска, и задыхаясь от смущения. Она что, знает, что я охочусь за тайными бумагами?..

Тетушка внимательно всмотрелась в мое красное лицо, а потом вдруг прыснула со смеху.

– Ах, кукушонок, – все еще смеясь, проговорила она. – До чего ты иногда похожа на своего отца!

Я смотрела на нее, все еще не зная, куда деваться от смущения, и тетушка пояснила:

– Ты тоже совершенно не умеешь притворяться.

«Кукушонок». Она звала меня так в детстве.

– И все-таки, о чем вы… – начала было я, но она меня перебила:

– Код от тайника – это шифр. Там зашифровано имя человека, которым эрцгерцог дорожит больше всего на свете.

– То есть вас?

– Не знаю. – Она лукаво улыбнулась. – Никогда не пробовала его открыть. Мне, видишь ли, содержимое этого тайника без надобности. Но если ты сможешь с ним справиться, если докажешь, что не такая дурочка, какой кажешься, эрцгерцог, возможно, сочтет тебя достойной своего внимания.

– Тетя, я не хочу быть между двух огней, – сказала я почти жалобно.

– Ларриет. – Она вздохнула и вдруг взяла мое лицо в ладони, глядя на меня с жалостью. – Я понимаю, что, возможно, выгляжу холодной и легкомысленной, но на самом деле я пытаюсь о тебе позаботиться.

Что же будет, подумала я, если мне удастся открыть тайник. Эрцгерцог… как его там… сочтет меня достойной своего внимания?.. Ерунда. Это ловушка. Никогда эрцгерцог не станет относиться ко мне хорошо, если я разгадаю его секретный шифр.

– А что будет, – спросила я, глядя в глаза тети, – если я не сумею открыть тайник?

– Значит, ты докажешь, что совершенно бесполезна, – спокойно ответила она, отпуская мое лицо. – Бесполезна и для эрцгерцога, и для своей хозяйки.

Мне вовсе не улыбалось попадать в руки эрцгерцога. Интересно, подумала я, слышал ли Руперт этот разговор? Сейчас еще рано, может, он спит… Но если нет… я уже ни в чем не уверена, меня будто парализовало изнутри. Возможно, Руперт и впрямь хочет от меня избавиться?

С тех пор как я попала в особняк эрцгерцога, у меня ни разу не было возможности удостовериться, что наша с ним связь через черные камешки по-прежнему действует. Он ни разу со мной не заговорил, и я больше не видела его глазами. Вот и сейчас – услышал ли он меня? И слышал ли слова тети, больше напоминавшие угрозы?..

Весь день я была как на иголках и не могла дождаться, когда наступит ночь. Наконец это все-таки произошло, и я осталась один на один с особняком. «Интересно, – думала я, крадясь по коридору, – почему шпионы должны обязательно вершить свои тайные дела по ночам? Не все ли равно, когда их обделывать? И почему мне так страшно? Потому что сейчас ночь?..»

Днем полный людей и гомона, при свете луны особняк был совершенно безлюдным и каким-то удивительно пустым, будто в нем сроду никто не жил, – под стать своему хозяину, сдержанному и немногословному. Дворец Руперта, впрочем, тоже был его копией – одиноким и холодным, как замок Спящей красавицы из сказки.

Младший брат свирепого безумца-императора напоминал тихий омут в лесной чаще, глубокий и молчаливый. Какие тайны он хранил? Невозможно было поверить, что они с императором родные братья. Знал ли эрцгерцог о безумии царственного брата? Мечтал ли о перевороте, потому что ему было известно, что император помешался на виллетанской наложнице, которую привезли к нему против воли? И кто на самом деле был самым дорогим для эрцгерцога человеком?

Амелия… Чтобы разгадать шифр, я написала ее имя на листке бумаги: Амелия де Белуа. В истории о том, как какой-то вражеский офицер разгадал наш имперский шифр, смысл заключался в том, что буквы вроде бы следовало заменять цифрами, а пробелы пропускать – сначала шесть, потом четыре, потом два – и заново. Беда была в том, что я не знала наверняка, когда именно и в какой войне виллетанец взломал наш шифр. Я даже не могла сказать, было ли это до или после жестоких чисток Руперта. А главное, понятия не имела, совпадет ли шифр Вентибальда с тем, что когда-то разгадал виллетанец, или окажется чем-то иным.

В любом случае у меня не было другого выхода, кроме как пытаться. Тетя следила за мной в оба глаза (и видела насквозь!), а с Рупертом не было никакой связи. Я вдруг подумала, цепенея от ужаса, что он послал меня на задание как раз затем, чтобы от меня избавиться. Тори этого явно хотела, и я готова была биться об заклад, что она даже просила об этом принца.

– Вы паршивец, ваше высочество! – в сердцах прошептала я.

Во мне нарастал гнев. Что, в конце-то концов, я могу сделать? Если открою тайник, то не выберусь из особняка эрцгерцога живой, а если не открою – попадусь в мелкие острые зубки Тори. Той самой Тори, которая, между прочим, недавно почти умертвила бедного енота! А после нашей последней беседы я поняла, что стала в ее глазах кем-то вроде этого зверька. За что только она на меня так взъелась?

– О, вы просто кретин, ваше высочество, – зло шепнула я, глядя в стену. Ответа не последовало. Ну и прекрасно, ну и хорошо! Никто не спрашивал меня, как я смею такое говорить – значит, он меня не слышал, и настроение испортилось окончательно. И ради этого мерзавца я сую голову тигру в пасть! Хотя, будем честны, самый опасный тигр – это все-таки сам Руперт.

– И вообще вы, ваше высочество, похожи на пельмень, – свистящим шепотом проговорила я, теперь уже уверенная в том, что Руперт меня не слышит. – Вы переваренный, гадкий пельмень!

Что ж, настало время взломать тайник эрцгерцога! Если я попытаюсь это сделать, по крайней мере у меня будет какое-то оправдание для Тори. Тетушка сказала, что заботится обо мне, а значит, не даст меня убить, если уж все обернется совсем плохо.

Дорога до комнаты с тайником наводила на мысли о тщательно спланированной ловушке, потому что на моем пути не попалось ни одной живой души. Я легко добралась до места своего назначения – слишком легко! Вдобавок ко всему в окна ярко светила луна, поэтому даже фонарь мне не понадобился.

Итак, имя тети:

A-M-E-L–I-A

Пишем порядковый номер каждой буквы:

1-14-5-12-9-1

Теперь отбрасываем лишнее:

1, 12, 1

Набрать 12 в кодовом замке невозможно – в каждой из трех ячеек есть место лишь для одной цифры. Значит, необходимо заменить 12 какой-то другой цифрой…

А что, если это вообще не имя тетушки? Времени перебирать все возможные комбинации на свете у меня определенно нет. Пока что все было тихо, но я все равно то и дело испуганно оглядывалась через плечо. Единственным, что я слышала, был свист ветра за окнами, но даже этот звук заставлял мое сердце колотиться. На всякий случай я скорчилась в самом темном углу комнаты, подальше от двери.

Возможно, самым дорогим человеком для эрцгерцога была вовсе не тетя Амелия. Или он вообще не использовал имперский шифр! Что ж, в таком случае открыть тайник нет никаких шансов. В отчаянии я вытерла пот со лба и написала на бумажке «Де Белуа», а затем заменила все буквы цифрами. Противный замок смотрел на меня всеми своими тремя ячейками, будто издевался. Я попробовала снова. Замок тихо заскрежетал, словно переваривая набранные мной цифры, но даже не подумал открыться.

Я тихо выдохнула, борясь с подкатывающим отчаянием, и начала вводить цифры наобум, со злости то и дело ударяя кулаком по железному холодному боку тайника, но только отбила себе ребро ладони. Я ломала голову, пытаясь вспомнить, как еще могли называть тетю. Может, кодом было не ее имя, а какое-то ее прозвище? Как, например, звал ее эрцгерцог?.. Не «леди де Белуа», это уж точно. Стоп, а под каким именем она вообще вошла в историю?

Внезапно я вспомнила. «Розовая леди»!

Это было первое, что приходило на ум, если думать о прозвищах тети Амелии. «Розовая южанка», «наложница эрцгерцога»… и еще «потаскуха». Я попробовала последнее из этих прозвищ… И к моему удивлению, стоило мне ввести последнюю цифру, как замок вдруг задребезжал и громко щелкнул, отпирая дверь. Я истерически захихикала. Эрцгерцог что, сумасшедший, если в самом деле выбрал в качестве пароля к тайнику столь мерзкое прозвище своей наложницы?

Аккуратно отворив дверь, я заглянула внутрь. Тайник был действительно большим – там могли свободно поместиться трое детей, да и мне было бы нетесно. Он оказался совершенно пуст, лишь на полу одиноко лежал потертый пухлый конверт. Однако чтобы взять его, мне волей-неволей пришлось бы зайти в хранилище.

Я колебалась, глядя на него. Он был желтого цвета, и этим страшно напоминал кусочек сыра в мышеловке, специально нанизанный для глупой мыши. Почему в таком огромном стальном ящике нет никаких драгоценностей, кроме одного-единственного мятого конверта?

Впрочем, мышеловка это была или нет, выбора у меня все равно не оставалось. Если я не возьму конверт, значит, Тори напрасно послала меня сюда.

Подавив тяжелый вздох, я пригнулась и шагнула за порог тайника. Потолок его был низковат – даже в согнутом положении я касалась его головой, – но в остальном мне ничто не помешало. Сделав шаг, я протянула руку к конверту… и вдруг что-то толкнуло меня под руку. Я обернулась и замерла.

За порогом хранилища кто-то стоял. Фигура, мягко подсвеченная лунным светом, несомненно, принадлежала женщине. В следующее мгновение я узнала тетю Амелию.

Она улыбалась.

– Бедняжка, – негромко произнесла она.

В следующее мгновение дверь хранилища с грохотом захлопнулась, оставляя меня в абсолютной темноте. Волосы на моем затылке встали дыбом от ужаса, но я первым делом бросилась вперед и схватила конверт с бумагами.

Ну конечно, я оказалась в ловушке! Я окликнула тетушку, сомневаясь, что она вообще меня услышит, и ответа, разумеется, не последовало.

Я тяжело сглотнула, и в наступившей тишине этот звук показался мне неожиданно громким. Я предполагала, конечно, что буду поймана, едва только выйду из хранилища вместе с бумагами, но не думала, что меня запрут вместе с ними. Зачем им это делать, какой от меня толк? Наверное, тетушка не знает, что Руперту на меня по большому счету плевать…

Я отчаянно заколотила в железную дверь кулаками, но добилась лишь того, что рукам стало больно. Воздух в тайнике был очень сухой, дышать нормально не получалось. Зажмурившись – в темноте не было разницы, держать глаза открытыми или закрытыми, – я спрятала лицо в ладонях и простонала:

– Ваше высочество!

Руперт молчал. В конце концов, он ни разу не связался со мной с тех пор, как я застряла в особняке эрцгерцога. С чего бы ему отзываться сейчас? Паника начала сжимать мое горло ледяной рукой. Я села на пол, сжавшись в комочек, и уткнулась лицом в колени, чтобы, по крайней мере, чувствовать свое тело, но это не помогало избавиться от абсолютной темноты вокруг. Она была просто кромешной, невыносимо густой. В ней не осталось ни единой частички света, и это сводило с ума. А еще от этой темноты стало холодно, очень холодно, и вдоль позвоночника побежали мурашки.

Я боялась темноты. Она напоминала мне тот каменный мешок, где я провела последние несколько дней своей жизни, перед тем как мне отрубили голову. В его темноте не было ни света, ни звука, ни даже самой надежды – ровным счетом ничего, потому что я умерла самой последней из семьи. Я жила все то время, пока ветви моего родового древа обрезали одну за другой, – жила только потому, что была младшей женщиной своего рода. О, клянусь, я предпочла бы умереть первой!

Внезапно меня охватило какое-то истерическое веселье. Только оказавшись запертой в железной ловушке, я окончательно поняла, насколько плачевно мое положение. Я ясно увидела, что мне совершенно не к кому идти, не на кого опереться. Отец был бессилен, тетя вела собственную игру, а Руперт просто жесток. Будущее не сулило никаких перемен: вскоре я вновь увижу, как моего отца поволокут на плаху, матушка умрет, а Луана казнят, и он снова не доживет до своего совершеннолетия. Я чувствовала, что не вынесу, если все это повторится. Уж лучше умереть сейчас!

Мне было страшно, очень страшно. Я до тошноты боялась не смерти, нет, а повторения самого худшего из моих кошмаров. Если я умру – неужели опять проснусь двенадцатилетней и все начнется заново?! Стоило мне только представить себе этот круговорот, меня начало буквально мутить от ужаса, все тело тряслось, словно в лихорадке.

Я резко встала на ноги, лишь в последний момент пригнувшись, чтобы не удариться о низкий потолок темницы. Хватит! Я не хочу снова видеть, как погибают близкие люди. Не хочу умирать сама!

Второй раз я этого просто не вынесу.

– Руперт! – хрипло прошептала я в темноту. – Руперт! Пожалуйста!

О, пожалуйста.

– Руперт! Спаси меня!

Спаси меня. Спаси, спаси, спаси меня, вытащи из этого затянувшегося кошмара. Не будь ко мне жесток… по крайней мере, не снова!

– Руперт! – Я стиснула кулаки, не замечая, как ногти впиваются в ладони. – Ты ведь говорил, что я твоя!

Он ведь звал меня своей, разве нет? Я надеялась, что это короткое слово что-то значит для него. Ведь у принца никогда не было ничего по-настоящему своего, вот почему он так исступленно берег то, что попадало в его руки. Руперт обращался бережно и нежно со всем, что ему принадлежало, и, глядя на это обращение, трудно было поверить, в какое чудовище он превратится. В конце концов он сберег рядом с собой только Тори… Да и то ненадолго.

Да, Руперт в конечном счете остался один, и теперь я твердо знала, что он этого не хотел. Сам Руперт, вероятно, спорил бы с этим до хрипоты, но я видела, что он жаждал человеческого внимания, присутствия близких в своей жизни. Это была его единственная слабость, о которой мне удалось узнать, и я уцепилась за нее отчаянно, как утопающий за соломинку. Я была такой жалкой, такой бесполезной, что мне все равно не удалось бы отыскать никаких иных его уязвимостей, сколько бы жизней ни дали неведомые боги!

Вот только примет ли он меня?

Я подумала, что, даже встреть он меня с распростертыми объятиями, я вряд ли смогла бы испытать настоящую, незамутненную радость, потому что чувство вины оказалось бы сильнее. Втираться в доверие к тому ребенку, каким он был совсем недавно, пользоваться единственной слабостью того, кто по сей день просыпается от жутких кошмаров… Как бы я ни старалась, невозможно было сбросить прошлое Руперта со счетов – как невозможно забыть о том, каким остекленевшим взглядом он смотрел на голые ноги своей мертвой матери.

В мою темницу снаружи не проникало ни звука, поэтому я не могла сказать, была ли тетушка рядом с тайником или уже ушла. Я снова села на пол, обняв колени, и постаралась успокоиться и не двигаться. Однако дышать становилось все сложнее: невидимые в темноте стены этой стальной коробки, казалось, давили на меня со всех сторон, напоминая о тюремной камере.

Тюрьмой, в которой прошли последние дни моей жизни, был не замок Сен-Орлеан, куда обычно отправляли осужденных аристократов, а худшая из дворцовых тюрем, печально известная тем, что в ней содержались самые мерзкие преступники. Впрочем, в то время я уже была слишком поглощена своим горем для того, чтобы обращать внимание на место собственного заточения. Несмотря на то что мне не давали пить, я не переставала плакать все время, что находилась в тюрьме. Я плакала, плакала и плакала, пока мои силы не иссякли окончательно вместе со слезами и волей к жизни, а потом наступила смерть. И вот теперь вокруг снова темно – хоть глаз выколи, – и я будто опять оказалась в темнице перед казнью, терзаемая чувством вины перед всеми, кого пережила.

Я просила Руперта спасти себя – но, с другой стороны, как бы он меня спас? Пришел бы в особняк Вентибальда посреди ночи, взобрался по стене эрцгерцогского сада?.. Впрочем, мои просьбы о спасении не поддавались никакой логике. Я просила у Руперта помощи, словно ребенок, который цепляется за штанину отца и ноет, требуя конфету, – бессмысленно, отчаянно и слепо.

«Ты называл меня своей – ну так спаси свое! Как хочешь, так и спасай!»

Отчаяние и гнев клокотали в моем горле и в конце концов вырвались наружу. Я вновь вскочила, кинулась к двери своей темницы и принялась молотить кулаками по ее толстому железу, извергая обвинения вперемешку со слезами и мольбами.

– Трус, проклятый трус! – рыдала я, изо всех сил избивая стальную дверь. – А еще собрался стать императором! Если уж послал меня в пекло, так изволь нести ответственность!

Я не боялась задохнуться, но меня сводила с ума кромешная темнота. Пусть бы меня проткнули мечом, пусть бы за мной пришел сам эрцгерцог – что угодно было лучше этого ужасного, черного ничто, в котором я оказалась.

– Руперт!.. – кричала я, обливаясь слезами от страха и злости одновременно.

Гнев разрастался во мне, словно лесной пожар, при одной только мысли, что Руперт нарочно бросил меня здесь без связи, совсем одну. Бросил, чтобы доказать, что я бесполезна, и с чистой совестью от меня избавиться.

– Ничтожество! – хрипела я в темноту, задыхаясь и не чувствуя боли в сбитых костяшках пальцев. – Продажная шкура! Бандит! Дрянь, тупица, хамелеон! У, негодяй! Черный маг несчастный! Так и знай, если я умру здесь, то стану призраком и буду преследовать тебя до самой смерти!

В тот момент, когда мое отчаяние достигло наивысшей точки, что-то вдруг произошло. Я увидела свет! Тонкий как лезвие зеленый луч проступил сквозь тьму, очерчивая контур двери в стене моего узилища. Я моргнула, потрясенно всматриваясь в него и позабыв, как дышать. Тем временем света становилось больше: от зеленого луча по стенам тайника побежали маленькие искры. Они сливались в нечто вроде тонких, паутинного вида сияющих нитей, которые протягивались от пола до потолка, чтобы с потолка вновь оседать на пол ворохом крошечных огоньков.

Все это заняло буквально доли секунды, а потом огоньки разом погасли. Прежде чем я успела снова испугаться, дверь тайника натужно заскрипела… и буквально выпала наружу, впуская в мою камеру воздух и лунный свет.

Не помня себя, я выскочила на свободу. В комнате было прохладно – окно, которое прежде оставалось закрытым, теперь широко распахнули, и всюду гулял ночной ветер. Ярко светила луна. Я взглянула еще раз и обмерла от радости – прислонясь плечом к распахнутой раме, в оконном проеме стояла удивительно знакомая фигура.

Луна светила Руперту в спину, оставляя половину лица в тени и превращая его то ли в призрака, то ли в фигуру из театра теней. Я застыла, глядя на него, и почему-то подумала только об одном: какие же широкие у него плечи! С такими плечами его точно уже никто не примет за девушку.

Руперт пошевелился, превращаясь из тени в человека, и сказал в своей обычной сварливой манере:

– Страшные, конечно, у тебя угрозы.

Дернув плечом, он парой внушительных шагов пересек разделявшее нас пространство и внезапно оказался рядом. Я смотрела на него снизу вверх как завороженная, и он почему-то казался мне незнакомцем, хотя мы не виделись всего несколько дней.

Принц вдруг наклонился ко мне, отчего наши лица оказались очень близко. Четко очерченные губы шевельнулись, и я услышала:

– Ты не только неумеха, но еще и растяпа. Ну и какая, скажи на милость, от тебя может быть польза?

Я испытала огромное облегчение, сильное, как морская волна во время прилива. Не думая ни о чем, я потянулась и изо всех сил вцепилась в его руку. Он крупно вздрогнул, казалось, пораженный моей наглостью, но я даже не подумала разжать пальцы.

– А ну, пусти, – наконец сказал он после долгой паузы.

– Вы опоздали, – сурово заметила я.

Он фыркнул:

– С тобой ведь ничего не случилось?

Он подхватил меня за плечи и неожиданно сильным рывком поставил на ноги. Я немедленно протянула ему конверт с бумагами, который по-прежнему крепко сжимала в руке, как сокровище. Руперт рассеянно сунул его в карман штанов – сейчас он был не в костюме принцессы, а вновь облачился в лохмотья. Я осмотрела его с головы до ног, пытаясь вернуть себе способность ясно мыслить. Волосы все той же длины, руки… какие-то совсем большие, но мне это наверняка кажется с непривычки. Я ведь давно не видела его в мужском костюме… А вот глаза…

Он шевельнулся, поворачивая лицо к лунному свету, и в уголке левого глаза что-то блеснуло. В следующее мгновение я вдруг поняла: это кровь. Вначале казалось, что она размазана по его скуле, но потом я сообразила, что она просто продолжает сочиться!

Я дернулась было к нему, но он вдруг сильно и резко оттолкнул меня от себя.

Крак!

В потолке что-то треснуло с ужасающим хрустом, и на место, где я только что стояла, упал огромный кусок каменной потолочной плиты, подняв тучу белой известковой пыли. Лишь теперь я осознала, что комната, которую помнила пустой и чистой, была вся покрыта пылью и каким-то мелким каменным мусором. Как вообще сюда попал Руперт?!

– Ваше высочество! – крикнула я.

– Ложись! – рыкнул он, вскидывая к плечу невесть откуда взявшийся дробовик.

Бабах! Из дула дробовика вырвалось зеленое пламя и ударило в пол, завершая начерченный вокруг нас двоих магический круг. Я только сейчас его заметила. Круг немедленно засиял зеленым неровным светом, образуя нечто вроде светящегося купола, очевидно защитного. Однако даже такому дилетанту в магии, как я, было очевидно, что защита непрочная. Купол дрожал над нашими головами, словно мыльный пузырь, и казалось, вот-вот лопнет. В следующий миг в окно, жужжа, влетело несколько стрел. К моему ужасу, они прошили защитный купол насквозь, словно это и впрямь был мыльный пузырь, и просвистели над нашими головами.

Со стоном выругавшись, Руперт схватил меня за руку и дернул в угол, прочь от окна. Там он прислонился к стене, на мгновение закрыл глаза, переводя дух, – и, к моему ужасу, выхватил небольшой ритуальный нож, чтобы быстрым, привычным движением крест-накрест резануть себя по запястью. Из раны немедленно брызнула густая красная кровь, и Руперт торопливо принялся чертить ею на стене очередной магический круг.

Я уже знала, что кровь была основным рабочим инструментом черных магов – одновременно самым эффективным и самым опасным. С ее помощью вершилось самое могучее колдовство – и чем сильнее оно было, тем больший откат сулило самому магу. Не помня себя, я схватила Руперта за руку, испуганная тем, как много крови он собирался потратить и наверняка уже потратил, но он лишь раздраженно выдернул у меня ладонь:

– Не мешай!

– Хватит! – взмолилась я. – Это же опасно!

– А ну, молчать, – сквозь зубы велел принц, не отрываясь от своего занятия. – Не нуди!

Я в ужасе умолкла, глядя, как магический круг наливается тусклым багровым светом по мере того, как бледнеет лицо Руперта. Он был уже белым как бумага, а кровь все текла из его запястья.

Я выхватила у Руперта из кармана ритуальный нож и быстро, не думая, полоснула себя по руке, а потом с размаху припечатала ее к стене. Магический круг впился в меня, словно громадная пиявка, я чувствовала себя так, словно он вот-вот высосет из меня все соки – но дело, похоже, пошло на лад, потому что сияние стало гораздо ярче. Видимо, теперь кругу хватало крови.

В этот момент Руперт наконец заметил, что я делаю, и, круто развернувшись, резко дернул меня за запястье.

– Ты что творишь! – рявкнул он.

– Простите! – Я умоляюще заглянула ему в глаза. – Ничего, что я добавила своей крови?

– Не припомню, чтобы я приказывал тебе себя резать, – прошипел он.

– А если вы сейчас упадете в обморок?! – отчаянно воскликнула я.

Он вскинул брови, глядя на меня с изумлением. Потом поморщился и отрывисто приказал низким тоном:

– Не сметь причинять себе вред без моего разрешения!

Этот приказ ошарашил меня. Но прежде чем я успела что-либо осознать, под нашими ногами вдруг вспыхнул яркий свет и комната исчезла, чтобы в следующее мгновение смениться ночной прохладой, дуновением ветра и шелестом листвы. Я потрясенно огляделась. Сад!.. Мы были в саду эрцгерцога!

Меня охватил восторг. Перемещение физических тел было запредельной магией, я о таком даже не слышала! Да что там, самоходные повозки, которые, как говорили, могли передвигаться не с помощью магии, как магиреты, а на горячем пару, появились только после воцарения Руперта (хотя и не стали популярными). Но кому нужен обычный транспорт, если существует способ перемещаться в пространстве не с помощью громоздкой кареты, а вот так – из одной точки в другую!

Руперт, однако, моего восторга не разделял. Сердито хмурясь, он осмотрелся по сторонам и прошипел:

– Проклятье! Столько крови извел, а добрался только сюда!

– Ваше высочество, – восхищенно перебила я, – как вы это сделали?

– А ну, пригнись! – резко приказал он, игнорируя вопрос. – Мы еще не выбрались.

Тотчас со стороны особняка замелькали огни и послышались голоса. Благородный принц Руперт, будущий наследник трона Бельфернийской империи, тут же упал животом на землю и, извиваясь, пополз среди розовых кустов. Как ни жалко мне было моего бархатного платья, я тоже молча последовала его примеру, потому что чувствовала: момент для жалоб сейчас не самый подходящий. Впрочем, это платье все равно одолжила мне тетя Амелия, так что оно как бы не совсем мое.

Забравшись поглубже в кусты, мы оба на мгновение замерли, стараясь успокоить дыхание, и прислушались. Ночной ветерок нежно касался наших разгоряченных лбов, вокруг царила тишина – видимо, преследователи тоже затаились. Я чуть шевельнулась, и метелки красивой декоративной травы, высаженной тетушкой в этом углу сада, заколыхались от моего движения. Только бы нам выбраться из владений эрцгерцога! За оградой особняка, в городе, он уже не посмеет причинить нам вред.

Мы вновь поползли. Впереди показалась стена, окружавшая сад, – такая же холодная, гладкая и непроницаемая, как сам эрцгерцог. Руперт, завидев ее, ускорился, а я было выдохнула… но, как назло, за нашими спинами послышался окрик.

– Стоять! – прозвучало суровым басом. – Выходи из кустов!

Я лихорадочно прикинула: судя по голосам, один из рыцарей эрцгерцога был прямо позади нас, а еще один, кажется, заходил сбоку, чтобы отрезать путь к отступлению.

В этот момент Руперт, ползший впереди, вдруг пошатнулся на локтях и с глухим стуком упал лицом в землю. Я увидела, как возле его безвольно лежащей руки растекается что-то темное. Кровь.

В темноте она казалась черной и медленными толчками выплескивалась из его разрезанного запястья, мгновенно впитываясь в землю. Остро запахло железом. У меня сжалось сердце.

– Ваше высочество, – жалобным шепотом позвала я, подползая к нему, – вы в порядке?

Вместо ответа Руперт утвердительно захрипел.

– Ваше высочество… – Я положила его тяжелую голову себе на колени. – Только не теряйте сознание!

– Чушь, – злобно булькнул он. – Кто еще здесь… теряет…

Мне стало почти смешно от его возмущения – даже в такую минуту он злился, стоило только упомянуть о его слабости! Но главным сейчас было выбраться из ловушки как можно скорее.

– Ваше высочество, держитесь за меня, – шепнула я. – Осталось совсем немного.

– Раскрой глаза, – прошипел он в ответ. – Пока я в таком состоянии, нам не сбежать… Как сильно воняет железом…

«Конечно сильно, – хотела ответить я. – Это же твоя кровь, потому что ты располосовал себе все запястье, придурок!» Но я промолчала, поскольку Руперту и так приходилось несладко.

Тем временем принц болезненно сморщился и вытянул откуда-то из кармана очередной револьвер. Кажется, свой любимый, потому что мне были знакомы его очертания.

– Смотри прямо, – велел он, оборачиваясь назад, туда, где за нами была погоня. – Считай, сколько их.

– Да мне ведь не вид… – хотела было возразить я, но не успела. Зашипев от моей несообразительности, Руперт макнул палец здоровой руки в кровь, все еще стекавшую по его запястью, а затем потянулся и бесцеремонно ткнул окровавленным пальцем мне в уголок глаза. Я рефлекторно зажмурилась.

– Азвизиоре, – шепнул он какое-то непонятное слово, похожее на заклинание.

Возможно, дело было в силе его давления на мой глаз, но стоило ему сказать это, как по моей голове мгновенно разлилась тупая ноющая боль. Стараясь не кричать, я заставила себя открыть глаза и не сдержала удивленного вздоха. Темнота будто отступила, и теперь я ясно видела фигуры наших преследователей, притаившихся за клумбами и садовыми скамейками. Их силуэты словно слабо светились изнутри.

– Сколько их? – нетерпеливо шепнул Руперт.

– Ш… шесть, – тихо отозвалась я, вглядываясь изо всех сил. – Двое вон там за розами, двое прижались к иве… один у стены… и напротив ворот еще…

Он молча кивнул в ответ на мои слова и взвел курок. Кровь по-прежнему вытекала из его запястья, пачкая собой все вокруг, и я испугалась: вдруг он сейчас все-таки упадет в обморок? Но Руперт сел прямо, примериваясь к револьверу, и его лицо стало таким же бесстрастным, как всегда.

– Нарисуй мне на земле, где они, – хрипло велел он. – Кто под каким углом к нам. В градусах.

Требование было, мягко говоря, неожиданным. Как правило, дворянских девушек не учили основам физики и геометрии. Руперт, однако, совершенно не сомневался, что я пойму, чего он от меня ждет.

К нашей общей удаче, я действительно знала, что он имеет в виду. Однажды мадам Крисси так допекла меня своими лекциями по этикету, что я в отчаянии отправилась в нашу библиотеку и до самого вечера штудировала учебник естественных наук – что угодно, лишь бы только не думать о хороших манерах! Кто знал, что мне однажды пригодятся эти знания! Вот уж воистину век живи – век учись.

Подобрав сучок, я принялась чертить на земле углы, под которыми относительно нас находились шестеро преследователей. Как только я закончила, Руперт вскинул револьвер и начал стрелять – быстро, не целясь и не колеблясь. Он спустил курок шесть раз, и шесть раз барабан револьвера поворачивался, а дуло – содрогалось, но не было ни звуков, ни вспышек выстрелов. Впрочем, я поняла, что Руперт ни разу не промахнулся, потому что со стороны рыцарей немедленно раздались крики и глухие звуки падения тел.

Стоило только воцариться тишине, как Руперт с заметным усилием поднялся с земли и, пригибаясь и шатаясь, побежал к стене сада. Я бросилась за ним. У самой стены он остановился и поднял запястье, явно намереваясь вновь тратить остатки крови на колдовство.

«Ну уж нет», – подумала я. Так он у меня помрет еще до коронации!

Отпихнув Руперта от стены, я решительно рванула ногтями свежий надрез на собственной ладони. Боль была адская, а из раны сразу же брызнула кровь.

– Да как ты смеешь! – свистящим шепотом закричал на меня Руперт, шатаясь.

– Потом отругаете, – оборвала я. – Сейчас нет времени!

Он замолк, словно оскорбленный такой отповедью, и, перехватив мое запястье, сердито ткнул моей ладонью в стену, чертя магический круг – куда меньше, чем тот, что был там, в башне. По расходам крови он явно вышел экономнее.

– Ваше высочество, не мало ли? – испугалась я.

– Я свое попусту не трачу, – отрезал принц.

Он уже говорил об этом – получасом ранее, когда мы были в башне. Только тогда я не поняла, что он имел в виду, а теперь все встало на свои места. «Свое»! Он назвал меня своей! Так я все-таки принадлежу ему!

– Вы хотите сказать, что я ва… – медленно начала я, но вдруг каменная стена со страшным шумом начала расползаться, образуя проход, и мой голос потонул в этом грохоте.

И пускай стена еще не закончила движение, Руперт уже шагнул вперед, казалось, прямо внутрь нее, не обращая внимания на клубы каменной пыли, поднимавшиеся из-под ног. Он вообще никогда ни в чем не сомневается, думала я, торопясь следом. Не колеблется, не размышляет, а сразу делает. Ставит себе цель – и идет к ней, ни перед чем не останавливаясь.

А ведь он мог сбежать после того, как его мать умерла, пришло мне в голову, когда мы уже выбрались через разлом и побежали прочь по ночной улице. Император безумен, а ближайший наследник Арнульф… О, разве смог бы он отыскать черного мага такого уровня, как Руперт, пожелай тот скрыться, как бы ни относились в империи к черным магам! Тем более что Арнульф вообще считал Руперта бесполезной принцессой, которая ничем не угрожает трону. В общем, Руперт мог легко сбежать в тот же Виллетан, на родину своей матери, и быть там в безопасности. Жить себе вместе с Тори припеваючи…

Вот только он так не поступил. Не такой он был человек, чтобы отказаться от раз задуманного. Он решил, что станет императором, и шел к этой цели, выжил ради нее и был твердо намерен достичь желаемого. Он двигался по своей дороге без всяких колебаний, даже если эта дорога вела его прямо в ад. Его и всех, кто был с ним рядом.

Своим бесконечным упрямством Руперт внезапно напомнил мне отца. Оба совершенно не умели сдаваться, а ведь жизнь была так коротка – может быть, даже слишком коротка, чтобы гнуть свою линию, ничего не замечая вокруг!

В этот момент Руперт, довольно уверенно шагавший впереди, вдруг покачнулся на ходу, издал какой-то сдавленный звук и рухнул на землю. Похоже, он достиг предела своих возможностей. Я бросилась вперед, подхватывая его и стараясь помочь подняться. Пальцы у него были совершенно ледяные. Ему срочно требовалась помощь, и я в панике оглядела пустую улицу, ища глазами хоть какое-нибудь светящееся окно. Вдруг Руперт открыл глаза и с неожиданной силой стиснул мое плечо.

– Беги, – хрипло сказал он.

– Вы что, рехнулись? – огрызнулась я, помогая ему подняться. – Я убегу, а вы останетесь здесь? Ну уж нет!

Он вдруг слабо усмехнулся, словно мой грубый ответ пришелся ему по душе. Я с изумлением взглянула на него: белый как бумага, растрепанный, весь испачканный грязью и засохшей кровью, Руперт сейчас походил на огородное пугало, а не на человека. И в таком состоянии он еще находил в себе силы усмехаться! Внезапно мне тоже стало смешно, и я тихо фыркнула.

– Не смейся! – тут же сердито приказал он. – Тебе не идет.

К тому времени, когда мы выбрались из особняка Вентибальда, уже начал заниматься рассвет. Небо светлело, мир вокруг постепенно заливало легкое золотистое сияние, и в ответ светились спутанные и испачканные в крови, но все еще прекрасные волосы Руперта. Впрочем, каким бы мирным ни было утро, Руперт все равно, не изменяя себе, взирал на меня глазами хмурого крокодила.

С другой стороны, он ведь рисковал своей жизнью, чтобы выручить меня… Можно ли надеяться, что теперь он станет заботиться обо мне так же, как о Тори? С той же неловкой добротой, бережно и неуклюже – даря тепло, которого сам никогда не получал.

Этого будет достаточно, чтобы я могла его использовать.

Сегодня Руперт назвал меня своей. Но когда я думала об этом, почему-то хотелось не ликовать, а плакать.

* * *

Путь обратно во дворец выдался настолько трудным, что впоследствии я вспоминала его смутно, как дурной сон. Я помнила, как механически переставляла ноги, практически таща Руперта на себе, пока мы буквально чудом не наткнулись на Луиса Бадена, который, конечно, уже разыскивал принца.

Вот почему диалог, который состоялся у нас с Рупертом в то утро, тоже запомнился мне словно мираж – обнадеживающий, но эфемерный. Я помнила, как мы с Баденом волокли Руперта к лавке, принадлежавшей одному из людей Фассбендера, как затащили его внутрь, положили на скамью… Да, кажется, это было именно тогда.

Оставив Бадена договариваться с торговцем, я наклонилась к смертельно бледному, но пока еще живому Руперту и горячо шепнула ему в ухо:

– Почему вы все-таки меня спасли? Скажите!

Он скосил глаза в мою сторону, но промолчал. Тогда я продолжила шептать:

– Я ведь вам не нужна. Это же просто нелогично, а вы любите логику. Так почему?

Он был едва жив, но ответил спокойно, как всегда, только очень тихо – едва шевельнулись бледные губы:

– Потому что ты моя. Мо-я.

В горле у меня вдруг встал ком, сердце забилось, а щекам отчего-то стало горячо. Я презирала себя за то, что сказала следом, но не сказать этого я не могла, ведь именно с этой целью я и вернулась в прошлое:

– Я – де Белуа.

– Я в курсе, – прошелестел он.

– И Белуа – это все, что у меня есть, – продолжала шептать я. – Раз я ваша, то теперь все, что мне принадлежит, тоже ваше. Вы понимаете?

Он медленно смежил веки, как мне показалось, падая в беспамятство. И тогда я шепотом закричала ему, не отпуская его в темноту, вцепившись в его измаранную кровью ладонь:

– Для меня нет ничего дороже семьи! Ничего! Понимаете?!

Он не отвечал, и я опустилась на колени возле скамейки. Защити мою семью, молила я его без слов. Сделай это, и я отдам тебе все, что ты только захочешь. Я дам тебе даже то, о чем ты втайне мечтаешь! Ты не знаешь этого сам, ты, возможно, никогда этого по-настоящему не поймешь – но мне известно, чего ты хочешь на самом деле.

– Ваше высочество, – шептала я как в лихорадке, прижавшись лбом к его плечу. – Ваше высочество, сохраните мою семью так же, как храните меня. И я дам вам то, чего вы желаете больше всего на свете.

Близость живой человеческой души. Горячая ладонь в ладони – и тепло от нее идет к самому сердцу. Нежность. Забота. Ласка.

Я шептала ему это все как безумная – шептала и шептала, как заклинание, почти прижавшись губами к его уху: «Сбереги мою семью, и я дам тебе то, чего ты так страстно желаешь».

Он молчал, не открывая глаз, и я не знала, слышит ли он меня, может ли он вообще меня слышать. А потом принц едва заметно кивнул.

Я вцепилась в его мокрую от крови ладонь и замерла, словно обратилась в камень. Вскоре я задремала.

Мне снился сон.

Во сне я снова была в родном Белуа. Я находилась на невысоком холме, на котором мне часто случалось сидеть в прошлом. Рядом со мной стоял, глядя на леса и поля, мужчина, и лицо его было мне знакомо. Я узнала Руперта… Точнее, нет, не Руперта.

Это был император. Небрежно прислонившись к дереву плечом, передо мной стоял правитель, чьи резкие черты лица уже успели изгладиться из моей памяти. На его плечи был наброшен прекрасно сшитый, безмерно дорогой камзол из алого бархата, а на лице застыла такая тоска, словно он был последним нищим, одетым в рубище.

То была даже не тоска, а голод, неутолимый звериный голод светился в его глазах под высоким чистым лбом. Я заглянула в эти зеленые страшные омуты и вдруг разом поняла, какое будущее ожидает Руперта, каким именно человеком он станет – императором Расперихом Первым, самым жестоким правителем Бельфернийской империи за всю ее долгую тысячелетнюю историю.

Меня охватил ужас. В панике я упала на колени, но он даже не смотрел на меня.

– Ваше величество! – взмолилась я. – Пощадите!

Он молчал, глядя вдаль поверх моей головы.

– Ваше величество!

Молчание.

– Ваше величество, – прошептала я, задыхаясь. – Умоляю, только не казните меня. А если уж казните, то пусть это буду лишь я одна, только я, а не моя семья!

Он наконец-то повернул голову в мою сторону, но продолжал молчать. В его глазах, глубоких, как зеленое летнее море, отражались пустота и какое-то совершенно бездонное, бескрайнее одиночество. Император выглядел как человек, у которого нет ничего, – и при этом я чувствовала, что он готов покорно потерять последнее. Обняв его ноги, я вдруг разрыдалась от жалости к нему и к себе.

– Ваше величество, – бормотала я сквозь слезы. – О, ваше величество, не делайте мне больно, пощадите меня. Я так люблю Белуа. Я так люблю свою семью. О, пожалуйста, пожалуйста, умоляю вас…

Он наконец взглянул на меня, и его бесстрастное лицо дрогнуло. Глаза раскрылись шире, уголки рта поползли вверх. Одновременно с этим он вдруг начал становиться меньше ростом, уже в плечах… И вот надо мной стоял уже не мужчина-император, а юноша, которого я так хорошо знала, – Руперт.

И он улыбался.

Вот такой сон приснился мне в тот день, когда принц назвал меня своей.

* * *

После нашего побега из особняка эрцгерцога Руперт серьезно заболел. Строго говоря, я и сама была не слишком здорова, но стыдилась вызывать врача для себя, когда Руперту было так плохо, ведь он все еще притворялся девушкой, а значит, придворным лекарям его осматривать не следовало.

Руперт, разумеется, упорствовал в том, чтобы вообще ни у кого не лечиться, но время шло, а признаков улучшения все не наблюдалось, поэтому ему пришлось согласиться тайно сходить в лавку Фассбендера.

Будущий правитель нашей империи покинул дворец после заката – мы нарочно выбрали ночь новолуния, чтобы все скрывалось во мраке, – одевшись наспех и крадучись. На плечи Руперта мы с Тори накинули плащ с капюшоном, который скрывал его золотую гриву.

Темнота скрадывала лицо Руперта, но отнюдь не его болезнь. Он брел с трудом, спотыкаясь, и было слышно, как он со свистом дышит. Я обняла его, подставив свое плечо, чтобы он мог на меня опираться, и поймала себя на предательской мысли: это ведь из-за меня ему сейчас так плохо. Если бы я не начала втираться к нему в доверие, если бы не приручила его, то он не сунулся бы меня спасать и не пострадал бы. На мгновение я испугалась: что, если теперь принц из-за меня умрет и не станет императором? Но в следующий же миг уже готова была рассмеяться: это ведь хорошо, в таком случае моей семье ничего не будет угрожать!

Не так ли?..

Я прекрасно знала, какая трусливая и жалкая у меня душа. Я чувствовала, что рано или поздно малодушие доведет меня до беды, но, пока хватало других проблем, я закрывала глаза на свои внутренние противоречия. В конце концов, Руперт оставался моей обузой и когда болел, и когда был здоров. А если нет разницы, так пусть лучше он все-таки не болеет.

– Пусти, – тем временем прохрипел он, слабо отпихивая меня. – Я сам…

– Не говорите ничего, – перебила я, не отпуская его. – Экономьте силы.

– Ах ты… – прошипел голос из-под капюшона. Впрочем, он был очень слабым, и капюшон не мог скрыть мертвенной бледности лица, поэтому я позволила себе проигнорировать требование и лишь крепче ухватила принца под локоть. Мне не было тяжело, потому что, несмотря на высокий рост, Руперт оставался страшно худым. Чтобы продолжать притворяться хрупкой девицей, он почти ничего не ел, в буквальном смысле слова истощая себя. Вот почему весу – ни лишнему, ни вообще какому бы то ни было – на его костях попросту неоткуда было взяться.

– Смело опирайтесь на меня, ваше высочество, – негромко попросила я, продолжая шагать с ним рядом.

Ускользнуть из дворца было непросто. Луис Баден, разумеется, рвался помочь Руперту вплоть до того, чтобы отнести его к Фассбендеру на руках, но подобная картина привлекла бы слишком много внимания даже в ночное время. И потому Руперт плелся к цели на своих двоих в сопровождении Тори и меня. Три дамы на пустой улице в любом случае привлекали меньше внимания, чем плечистый рыцарь Баден. Своей магией перемещения Руперт воспользоваться не мог – не хватало сил.

Тори шла впереди, храня гробовое молчание. Строго говоря, она не проронила ни слова с тех пор, как мы с Рупертом вернулись из особняка Вентибальда. Глядя на ее упрямую худенькую спину, я вспоминала последние слова в свой адрес: «Трусиха и лицемерка!» Я помнила, с каким лицом она это говорила, каким горьким возмущением горели ее глаза. Самым странным при этом было то, что я ведь еще ничем не заслужила подобного отношения, даже ни разу не предала Руперта. А об истинных причинах, по которым я втиралась к нему в доверие, не знала ни одна живая душа. Меня поневоле охватила тревога: что, если Тори каким-то образом прознала о моей насквозь коварной натуре?

Я бездумно вела Руперта вдоль по улице вслед за Тори, размышляя о ее словах. Мне ведь нечего было возразить: я была именно такой, какой она меня описала, – трусливой и лицемерной.

Руперт тем временем как-то подозрительно затих. Я, конечно, не ждала, что он будет бурно радоваться моей помощи, но предполагала, что, по крайней мере, он станет возмущаться в своей обычной манере. Но принц молчал, и это молчание тревожило. Не собирается ли он опять потерять сознание?!

– Тори, – позвала я, – его высочеству нехорошо. Давай поторопимся.

Она молчала.

– Скажи, – снова позвала я, – нет ли поблизости кого-нибудь из врачей? То место, о котором говорил сэр Баден, находится слишком дале…

– Хватит притворяться! – сухим и неприятным голосом вдруг перебила меня Тори, резко поворачиваясь. – Как будто тебе есть дело до его высочества!

Что ж, она выбрала самое удачное время порассуждать о моем отношении к его высочеству – посреди улицы, ночью и, главное, с этим самым полубессознательным высочеством на руках. Меня задел тон, которым Тори все это сказала, но сейчас было не до обид. И тем не менее я ответила:

– Разумеется, я беспокоюсь о нем, ведь я его фрейлина. Странно, если бы мне не было до него никакого дела!

– Ложь! – лихорадочно прервала Тори. – Ты врушка, Ларриет!

Я даже вздрогнула от неожиданности – настолько осязаемой была ненависть, прозвучавшая в ее голосе. Из-за Руперта я шла ссутулясь, но сейчас выпрямилась, чтобы посмотреть на Тори как следует. В пику непримиримой злобе ее слов личико Тори сморщилось так, словно она вот-вот разрыдается. В сердито сузившихся глазах стояли слезы, а губы дрожали, даже несмотря на то, что она плотно сжала челюсть. Я опешила и на мгновение даже замедлила шаги. Да что с ней такое?

Тем временем Тори вдруг опустилась прямо на мостовую и скорчилась, словно была не в силах устоять на ногах. Сейчас она казалась малышкой. Руперт мужал с каждым днем, а она ни капли не изменилась, по-прежнему оставаясь ребенком…

– Я не лгу, – вслух проговорила я. – Мое беспокойство о его высочестве настоящее, Тори!

– Лари. – Она вдруг подняла ко мне свою мордашку, искаженную неподдельным страданием. – Лари, пожалуйста, не заставляй его высочество меняться еще сильнее!

Из ее огромных зеленых глаз снова потекли слезы, и она принялась жалко размазывать их по щекам. У меня разрывалось сердце от ее страдания. Как же ее понять?

– О чем ты говоришь, Тори? – ласково спросила я.

Она не отвечала.

– Тори, не темни!

– Я, – пробормотала она, продолжая вытирать слезы, – я… совсем одна.

От ее ответа легче не стало. Что она имела в виду? Каким образом я могла менять Руперта? И почему эти изменения оставляли Тори в одиночестве?

Тори все еще продолжала всхлипывать, но я беспокоилась за Руперта: нужно было как можно скорее доставить его к врачу. Мы вновь двинулись вперед. Между всхлипываниями Тори все-таки сообщила, что тут неподалеку есть какой-то надежный лекарь, и мы пошли в указанную сторону.

Тори плелась впереди, кое-как светя нам фонарем и все еще плача. Ее путь отмечали темные пятнышки на мостовой – то были слезы, лившиеся из ее глаз, – и я шла за ней словно по следам. Шла и думала, что идет, горько рыдая, милая девочка, которая недавно хладнокровно пыталась утопить в пруду ни в чем не повинного енота. Но зачем? Похоже, Тори были не по нраву другие привязанности Руперта. Не поэтому ли он убил ее в конце концов? Какого рода отношения были у этих двоих? Мне очень хотелось спросить Тори напрямую, но я понимала, что она вряд ли мне ответит.

Тори проплакала всю дорогу – горько, как ребенок, с подвываниями, не закрывая толком рта, и я боялась, что она разбудит кого-нибудь из местных жителей. Лицо ее было мокрым от слез, глаза припухли. Дорога до врача показалась мне очень и очень долгой.

Наконец мы все-таки пришли. Перед нами высился настолько старый особняк, что едва ли не содрогался от малейшего дуновения ветра. Собственно, этому строению куда больше подошло бы определение «лачуга» или «развалина», но я мысленно назвала его особняком по привычке. Ведь все доктора, которых я знала, были дворянами, а дворянам полагалось жить соответствующе.

Никакого палисадника или даже крыльца у этого здания не было, поэтому мы вынужденно подошли к двери и постучали в нее. Впрочем, дом выглядел настолько неприглядно, что я сомневалась, живет ли в нем кто-нибудь.

Но нам открыли. В ответ на торопливый стук Тори вышел высокий, жилистый и мрачный старик. Спина его, впрочем, была прямой, как у юноши, а глаза смотрели пронзительно и ясно. Он пригладил длинной ладонью седые патлы и раздраженно произнес, с неприязнью оглядывая нас:

– Кого еще принесло в такое время?

– Его высочество сильно болеет, – пролепетала Тори.

Старик фыркнул:

– Еще чего, высочество! Как будто мамка и впрямь прижила его с императором!

От его грубой реплики кровь бросилась мне в лицо, и я опустила голову, скрывая пылающие щеки. Старик немедленно повернулся ко мне.

– А это еще кто? – неласково спросил он.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я, поднимая голову. – Ларриет Изабель де Белуа, фрейлина ее высочества, к вашим услугам.

– Смотрю, – сварливо сказал старик, адресуясь к Тори, – ты с собой привела цирк и всех его клоунов?

Я снова покраснела, теперь уже от гнева, и слова «Да катись ты куда подальше со своей помощью!» едва не сорвались с языка, но в последний момент я смолчала. Сейчас этот человек был нашей единственной надеждой. Однако меня поражало, как врач может быть настолько груб, когда к нему под руки привели пациента и этот пациент едва дышит!

Тем временем жилистый старик подхватил Руперта, внес его в комнату и небрежно положил – точнее, почти швырнул – на какую-то широкую лавку, заваленную тряпьем, в которой с трудом угадывалась кровать. Под весом принца – каким бы малым он ни был – доски кровати застонали так, словно были нарочно подобраны из гнилого дерева.

– Так, – проворчал старик, склоняясь над бесчувственным Рупертом и цокая языком. – Кто-то, я смотрю, переборщил с черной магией.

Я тяжело вздохнула, гадая, неужели этот грубый коновал действительно сможет помочь принцу? Не напрасно ли мы его сюда привели? Ведь медицина – подлинная медицина, а не всякие знахарские травки и заговоренные нитки – была искусством очень дорогостоящим. Ей обучались лишь те дворяне, которые могли позволить себе посвятить годы этой науке. Кроме того, для обучения требовалось сострадание, чтобы стремиться помогать людям, и, разумеется, тугой кошелек, позволяющий покрыть все траты. Когда подобные люди становились лекарями, их услуги стоили очень дорого – почти как вода из священного источника Болгорвадиуса. И жили эти лекари, как правило, в большом достатке. А этот старик?

«Сколько живу, не встречала ни одного нищего врача», – хмуро подумала я, глядя на лекаря, склонившегося над Рупертом. Тот же, в свою очередь, обернулся, словно спиной почуяв мой взгляд, и сердито ткнул в меня пальцем.

– Ты что тут стоишь как засватанная? – резко спросил он, сводя кустистые брови на переносице. – Проваливай в сени!

– Н… нет, – пусть и заикаясь, твердо ответила я.

Старик сердито поморщился и вдруг чем-то неуловимо напомнил Руперта – выражением лица, общей аурой высокомерного раздражения, которая, казалось, пронизывала всю его статную фигуру.

– Что? – брюзгливо переспросил он.

Я стиснула кулаки и храбро ответила, глядя ему в глаза:

– Я хочу видеть, как вы будете лечить его высочество.

Старик распрямился и осуждающе ткнул в меня пальцем:

– Думаешь, я съем его, что ли?

Я боялась, что он сейчас меня ударит – с него бы сталось, – но стиснула зубы и не отступила. В конце концов, не только этот старик, но и Тори могла чем-то навредить Руперту. После случая с енотом я уже ни в чем не была уверена и оставлять принца с ней наедине не решалась. Ирония судьбы заключалась в том, что из нас всех именно у меня было больше всего поводов вредить Руперту. Однако только я, похоже, пеклась о нем пуще остальных.

– Простите, если обидела вас, – вежливо сказала я старику. – Но я фрейлина его величества, и заботиться о его безопасности – мой долг.

– Зачем ты притащила сюда эту городскую сумасшедшую? – сварливо пробухтел старик, оборачиваясь к Тори и игнорируя меня.

Тори было явно неловко за мое упрямство, но, к счастью, она решила занять мою сторону.

– Папа Фелипе, – попросила она, умоляюще стиснув руки и жалобно глядя на старика, – пусть Лари тоже останется!

Была ли тому причиной ее вежливая просьба или широко распахнутые в мольбе глаза, но старик, похоже, дрогнул.

– Только сидите обе тихо как мыши, ясно? – буркнул он, дернув плечом.

Он положил свою правую ладонь на грудь Руперта, и тот судорожно вздохнул, словно от невыносимой боли. Старик протянул палец и мазнул им по свежей крови на виске Руперта, сочившейся из левого глаза.

– Слишком потратился, – нахмурился он.

В следующее мгновение старик, словно фокусник, наклонился и выдернул из-под Руперта простыню, обнажив под ним голые доски. Принц едва не скатился с кровати, но в последний момент был ловко придержан коленом старика, который тотчас укусил собственный палец. Я увидела, как из него вытекла капля темной крови и упала рядом с Рупертом, и в тот же миг кровать засветилась зеленым светом. Старик наклонился и снова прижал ладонь к груди Руперта. Будто живой, зеленый свет потек по кровати к его ладони, обхватывая тело принца, словно саван. В этом причудливом свете казалось, что тело Руперта, от лодыжек до шеи, покрылось какими-то замысловатыми, опасного вида символами, прочитать которые не получалось.

Я инстинктивно попятилась, всей кожей чувствуя, что происходит что-то очень опасное. Оглянувшись, я увидела, что Тори испуганно забилась в дальний угол комнаты. Подойдя к ней, я спросила:

– Тори, что он делает? Этот старик… он ведь не врач, верно?

Тори вскинула на меня глаза и прошептала:

– Это черная магия.

– Что? – так же тихо поразилась я. – Но разве можно лечить черной магией?!

Тори вдруг улыбнулась, видя мой испуг:

– Лари, черная магия может почти все. Она может даже оживлять мертвых!

– Ерунда, – растерянно сказала я, и тогда Тори спросила, испытующе глядя на меня:

– Ты ведь видела матушку его высочества?

По спине у меня побежали мурашки. Откуда ей это известно? Даже сам Руперт не знал, что я смотрела его глазами, когда он приходил к императору.

Я вновь вспомнила ту сцену, и меня передернуло от отвращения. Нет, Тори говорила неправду: оживить мертвого черной магией невозможно. То, что осталось от несчастной матери Руперта, не напоминало живое существо. Скорее, это была какая-то кукла, чучело, по недоразумению притворявшееся человеком, а мать Руперта умерла, иначе бы он не был в таком глубоком отчаянии.

– Тори, – сказала я медленно, – матушка его высочества… она не ожила.

Тори взглянула на меня и горько улыбнулась, качая головой:

– Ожила. Просто это не живой человек.

Она вдруг вся съежилась, пряча лицо в колени. Я присмотрелась к ней и увидела, что она мелко дрожит. А еще старательно отворачивает свое лицо от зеленого свечения, которое исходит от постели Руперта и от таинственных знаков на его теле, словно они могли причинить ей вред.

– Тори. – Я коснулась ее плеча. – Что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, – пробормотала она, не поднимая головы. – Лари… Лари, подойди к его высочеству, раз я не могу. Возьми его за руку. Ему, наверное, очень больно…

Кивнув, я шагнула к постели принца. Окружавшее его зеленое сияние мешало обзору, но, подойдя ближе, я увидела, что лицо Руперта в самом деле искажено страданием.

Прежде молчавшая Тори вдруг окликнула меня:

– Лари!

Я обернулась через плечо.

– Значит, – проговорила она, сверля меня своими бутылочно-зелеными глазами, – матушка его высочества… показалась тебе мертвой?

Этот вопрос озадачил меня, и я пару мгновений поколебалась, прежде чем ответить. Нет, в целом Ева не выглядела однозначно умершей…

– По крайней мере, – проговорила я, – она… уже не была матушкой его высочества.

– А чем она, по-твоему, была? – спросила Тори, сверля меня до странности жадным взглядом.

Этот допрос начинал утомлять, поэтому я ответила резче, чем планировала:

– Жертвой одержимости.

Она была плодом слияния двух страшных чувств – безумия императора и мании Руперта.

Тори снова опустила голову, видимо удовлетворенная ответом, и я сосредоточилась на принце. Я вплотную подошла к его постели и осторожно взяла его за руку. Старик-лекарь мне не мешал.

– Ваше высочество, – тихо позвала я, не рассчитывая на ответ, – вам сильно плохо?

Руперт молчал, и я осторожно отерла рукавом пот с его высокого лба. Как бы там ни было, даже если я сунулась в змеиное логово Вентибальда из-за принца, все равно он потом спас меня и сильно пострадал сам. А мне совсем не нравилось видеть, как он страдает.

Я обернулась к старику и спросила:

– С его высочеством теперь все будет хорошо?

– Откуда мне знать, – буркнул он. – Я же не врач!

Шагнув ближе, он грубо оттолкнул меня от Руперта. Я попыталась было упереться ногами в пол, но ничего не вышло – он пихнул меня так сильно, что я едва не упала.

– Руп, – выплюнул старик, наклоняясь над принцем. – А ну, вставай! Эта твоя паршивка слишком много шумит, и я желаю выставить вас всех прочь.

Руперт не отвечал, видимо все еще не придя в сознание.

– Если ты сейчас же не встанешь, – угрожающе продолжал старик, нимало не смущаясь этим обстоятельством, – то я ей ноги вырву, этой наглой девке!

Я отшатнулась, пораженная грубостью и злостью его слов. Пожалуй, ругался этот тип не хуже Руперта!

Несколько мгновений старик смотрел на бессознательного принца, потом раздраженно цокнул языком. Внезапно, взявшись обеими руками за ворот рубашки Руперта, он с силой рванул ее так, что она разорвалась на две части. Я охнула, подлетела к старику и возмущенно воскликнула:

– Да что вы творите?

Я лихорадочно запахнула обрывки рубашки на груди Руперта и попыталась закрыть собой принца. О том, что нас привела к этому типу Тори, которой Руперт безраздельно доверял, я в тот момент не подумала.

– Пошла прочь, – прорычал старик, отпихивая мои руки, и положил свою морщинистую лапу на голую грудь принца. Прежде чем я успела оттолкнуть его, он что-то пробормотал. В ответ зеленое сияние вокруг Руперта вспыхнуло, рассыпаясь фейерверками, и начало гаснуть, а Руперт медленно открыл глаза, встречаясь со мной взглядом.

– А ну, убери от меня руки! – немедленно сказал он.

Облегчение оттого, что он пришел в себя, было во мне сильнее негодования от такой черной неблагодарности.

– Очнулся? – в свою очередь неласково спросил старик, выпрямляясь во весь свой немалый рост. – А теперь проваливай. И баб своих психических с собой забери.

Хоть Руперт и очнулся, он явно чувствовал себя нехорошо, потому что был по-прежнему бледен и медленно двигался. Я ожидала, что он поставит наглого старика на место, но, к моему удивлению, принц безропотно приподнялся и сел на своем деревянном ложе, а потом поднялся на ноги, чуть покачиваясь. Я подхватила его под локоть и сказала старику:

– Его высочеству все еще нехорошо!

– А я тут при чем? – неприязненно откликнулся тот, глядя на меня из-под кустистых бровей. Достав откуда-то старый матрац и подушку, он споро пристроил их обратно на постель, явно намекая, что Руперт туда больше не вернется.

– Раз уж взялись помогать, так помогайте до конца! – сердито выпалила я.

– Да что ты говоришь, – ухмыльнулся старик. – А если не хочу?

В Бельфернийской империи, в отличие от многих стран востока, не было особого отношения к пожилым людям. И если бы я не была аристократкой, то сейчас, пожалуй, врезала бы кулаком по этой наглой стариковской морде. Но вместо этого я взяла себя в руки и жалко улыбнулась, подавляя гнев:

– Я вас прошу! Пожалуйста!

– Ну пожалуйста, папа Фелипе! – присоединилась ко мне Тори.

Пока мы в два голоса упрашивали упрямого старика, Руперт стоял неподвижно и безучастно, словно речь шла не о нем и ему было все равно, выздоровеет он или вновь свалится в обморок на обратном пути во дворец. «Да почему мы вообще так вцепились в этого противного старика?!» – недоумевала я.

Вдруг Руперт пошатнулся, хватаясь за стену, и я тут же отвлеклась от своих мыслей:

– Ваше высочество! Вам нехорошо?

Я подхватила его под руку и одновременно с этим легонько толкнула, делая незаметную постороннему глазу подсечку. Руперт взмахнул руками и, вскрикнув, упал на кровать. Я рассчитала его падение таким образом, чтобы он приземлился головой на подушку – довольно старую, но вполне чистую. Впрочем, Руперт моей заботы не оценил и прошипел, приподнимаясь на локтях:

– Жить надоело?!

– Ваше высочество, вам вредно говорить, – отрезала я. – Поберегите силы!

Принц откинулся назад и закрыл глаза, словно молча умыл руки. Я, в свою очередь, решила считать это карт-бланшем, чтобы нас не выгнали отсюда ни при каких обстоятельствах. Широко раскинув руки, я решительно загородила собой Руперта от старика, мешая ему подойти к кровати.

– Ты что творишь, а?! – рявкнул на меня он, шевеля своими усами, словно жук жвалами.

– Ему нужно хоть немного восстановиться, прежде чем он вернется во дворец! – крикнула я в ответ. – Просто отдохнуть! Иначе ему не хватит сил и он упадет посреди улицы! Имейте совесть!

В надежде пробудить в нем хоть какие-то остатки совести, я немного отклонилась, демонстрируя разметавшегося на постели, стонущего Руперта. Тот дышал тяжело и с хрипом, и при каждом вдохе с его лба скатывались капельки пота.

Старик смотрел на Руперта несколько мгновений не отрываясь, а потом сплюнул себе под ноги.

– Вот почему я ненавижу детей, – с чувством сказал он.

Испустив тяжкий вздох, он развернулся и поковылял к стоявшему неподалеку креслу, чтобы грузно в него опуститься. Я расценила это за признание поражения и внутренне возликовала. Старик тем временем ссутулился в своем кресле и вдруг действительно стал похож на старика – на его лице читалась огромная усталость.

– Спасибо вам, господин чернокнижник, – вежливо сказала я, чувствуя, что нужно как-то поблагодарить этого человека.

Старик мотнул головой:

– Чернокнижник – это немочь на кровати. – Он ткнул сухим пальцем в сторону Руперта. – А я нет.

Видимо, возмущенный определением «немочь», Руперт приподнялся и сердито швырнул в меня подушкой. А в меня-то за что, спрашивается?! Я хотела было бросить ее в Руперта, но давать сдачи больному нехорошо, и потому я просто подобрала подушку с пола со словами:

– Будете так прыгать, еще дольше придется приходить в себя.

– Я уже выздоровел, – заявил Руперт.

– Вранье, – оценила я.

– Да как ты смеешь?! – возмутился он и сердито уставился на меня с кровати своими зелеными, словно трава в разгар лета, глазами. Я заметила, что ему тяжело держать их открытыми, а еще в них плескалась боль.

Я улыбнулась, возвращая подушку на кровать, и взяла принца за руку:

– Ваше высочество! Спасибо, что спасли меня.

Руперт молча опустил веки, словно так сильно утомился, что у него не было даже сил стряхнуть мою руку. Казалось, он заснул. Старик зашевелился в кресле, как видно, собираясь что-то сказать, но я предостерегающе шикнула на него, шепнув:

– Его высочеству нужно поспать.

К счастью, старик расслышал мой шепот и, медленно поднявшись, заковылял в сторону кухни. Тори, наблюдавшая за нами из своего угла, поднялась и пошла за ним следом.

Я осталась. Мне хотелось еще немного побыть с Рупертом, оберегая его хрупкий покой.

– Ваше высочество, – шепнула я, дождавшись, пока мы останемся одни.

Он не ответил, но по трепету густых ресниц я поняла, что он меня слышит.

– Ваше высочество, – снова шепнула я, баюкая его узкую ладонь в своих руках, – уверена, есть какой-нибудь способ сделать так, чтобы мы все были счастливы.

Неверный свет фонаря падал из окна на лицо Руперта, и в его теплых лучах оно выглядело совсем юным. Мне вдруг показалось, что я наконец нашла выход из своего заколдованного леса. Теперь мое сердце сжималось от боли при мысли о мальчике, все еще блуждавшем в чаще, потому что не было никого, кто бы мог протянуть ему руку и вывести его оттуда.

В ту ночь мне впервые в жизни захотелось, чтобы Руперт был счастлив.

Я сидела подле него, пока он не заснул, и хорошо представляла, чего ему это стоило. Принять меня, считать своей – в его-то жизни, которая напоминала хождение по лезвию ножа: один неверный шаг, и все погибло. Руперт не мог, не должен был доверять никому – и все же подпустил меня. Я была противна себе, ведь я втиралась к нему в доверие целенаправленно, а он искренне мне раскрывался.

Потянувшись, я осторожно погладила его лоб, легко провела кончиком пальца по тонкому прямому носу. Когда я была маленькой, мама ни за что не оставляла меня одну во время моих болезней. Болела ли я день или неделю кряду, бодрствовала или спала – она всегда оставалась подле меня. Я росла в уверенности, что именно так ведут себя все мамы на свете: меняют мокрые полотенца на горячем лбу, будят, если приснился кошмар…

Вот только кошмаром Руперта была собственная мать. О, эти белые ноги, от которых он не мог оторвать глаз! Белые, красивые – нежные, без единой мозоли, – торчавшие из-под покрывала. Я помнила, как принц, увидев их, содрогнулся от ужаса. У меня в горле стоял ком, но я не смела заплакать. О чем думал Руперт, глядя на свою мать или, вернее, на то, что от нее осталось? Мне показалось, что его рука в моих ладонях дрожит.

– Когда проснетесь, – прошептала я, – сварю вам вкусного супа.

Тори и старик все еще не вернулись из кухни. Я слегка приподнялась со своего места, пытаясь понять, что их так задержало, но ничего не увидела.

Потом я оглянулась на Руперта, разметавшегося во сне по постели. Шестнадцать… Ему было уже шестнадцать, а значит, этой осенью он должен стать наследным принцем. Все меньше времени у меня оставалось до того момента, когда он превратится в чудовище из моих воспоминаний.

И все же, глядя на Руперта сейчас, я по-прежнему не могла вообразить, как этот хрупкий юноша станет кровавым тираном. Да, он был довольно капризным, иногда почти невыносимым…

Но вместе с тем он был таким… нормальным.

Так по-человечески страдал.

Примыкавшая прямо к спальне кухонька была совсем крохотной – в ней едва могли разойтись два человека. Допустим, я могла понять, почему этот старик беден, раз уж он не врач. Но как он связан с Рупертом?

Когда я вошла, старик сидел у кухонного стола, а Тори пристроилась у очага. По их позам я поняла, что они хорошо знакомы. Возможно, старик был знакомым не Руперта, а Тори?

Она повернулась на звук моих шагов и робко спросила:

– Ну как там его высочество?

– Уже лучше, – ответила я.

– Хорошо, – пробормотала она.

– Ну да, конечно, лучше ему, – сварливо перебил старик. – Как отбивной котлете!

Его слова заставили меня вспомнить о черной магии Руперта – мощной, но такой опасной. Руперт выкашлял столько крови!

– Если вы не черный маг, – спросила я, – как можете лечить его высочество?

– Лечил не я, а магический круг на кровати, – буркнул старик. – И круг этот не мной рисован.

По его голосу было понятно, что он не расположен к дальнейшей беседе, и я перевела взгляд на Тори. Она так и тряслась мелкой дрожью с тех пор, как старик испробовал магию на Руперте. Сняв свою мантилью, я подошла к Тори и завернула ее в теплую ткань.

– Я же испачкаю сажей, – слабо запротестовала она, глядя на меня из мантильи.

– Пачкай на здоровье, – улыбнулась я. – Она все равно уже испачкалась, пока я волокла на себе его высочество.

– Ох, – сказала она, опуская глаза. – Прости, Лари!

Раскаяние в ее голосе было таким искренним! Но я промолчала, не зная, что ответить. Я не злилась, просто была сбита с толку. Тори с Рупертом порой вели себя так, словно, кроме них двоих, в мире больше никого не существовало. До чего же крепкой была их связь! А тут я, с ее слов, заставляю Руперта меняться. Имела ли я вообще право так поступать? Но если перемены в Руперте и впрямь ключ к изменению моего ужасного будущего, то другого пути у меня не было и быть не может.

Видя, что я не отвечаю, Тори посмотрела на меня с тревогой и начала покусывать ноготь указательного пальца. Наклонившись, я нежно перехватила ее ладошку, как бы запрещая это делать:

– Все в порядке. Честное слово, я не сержусь.

– У тебя красивая душа, Лари, – тихо сказала она, глядя своими странными большими глазами.

– Спелись девки, вот холера, – буркнул старик, и на сей раз в его речи ясно слышался виллетанский акцент. Я присмотрелась и поняла, что он действительно виллетанец. Причем, скорее всего, из Арделла: кожа у старика была грубая, дубленая, какая бывает у людей, долго живущих у моря, а выход к морю в Королевстве Виллетан был именно в графстве Арделл.

Так или иначе, мне не нравился этот человек и его грубые речи, но я сказала себе: терпи. Врач он или нет, он спас Руперта.

– За лечение, между прочим, платить надо, – тем временем мрачно произнес старик, оглядывая нас с Тори из-под своих кустистых бровей.

– Вы же сказали, что не лечили Руперта! – возмутилась я, но Тори помотала головой:

– Лари, папа Фелипе так шутит!

Старик сердито цыкнул на Тори зубом:

– Ничего я не шучу!

– Ведь у вас и так много денег, папа Фелипе! – взмолилась Тори. Старик негодующе фыркнул, но замолк.

Вообще-то арделльцы мне никогда не нравились. Они все были какими-то изнеженными, слишком любили увеселения, внешний лоск – в то время как у нас в Бельфернийской империи добродетелью считались сдержанность и разумная умеренность.

– В любом случае, – сухо сказала я, – даже если вы лечили его высочество, с задачей явно еще не справились. Он же на ногах не стоит!

Старик вдруг мерзко ухмыльнулся, будто моя отповедь его чем-то позабавила:

– А коль не сможет – так большой беды не вижу. Все равно достанется на забаву вашему императору, как и его мамаша.

Я не понимала подобного грубого юмора. Тори наверняка посвятила этого старика в дворцовые тайны, недаром Руперт совсем не удивился, очнувшись в его лачуге. Зато я не помнила никакого арделльца по имени папа Фелипе в своей прошлой жизни! Но крепко усвоила, что с положением Руперта подобные шутки были плохи или вообще неуместны. Я видела подводную часть этого айсберга глазами Руперта – и, даже будучи его врагом, не могла не пожалеть его. Впрочем, наш император – эта жалкая пародия на человека, выдающая себя за отца Руперта, – не вызывал у меня никакого сочувствия.

– Вы говорите «вашему императору», – произнесла я. – Значит, вы из Виллетана?

– Так я тебе и сказал, – заявил старик.

Я пожала плечами:

– Ну и не отвечайте. Потом спрошу о вас его высочество, он мне все расскажет.

– Черта лысого он тебе расскажет! – разозлился старик. – Руп обо мне ни словечка никогда не говорит, заруби себе на носу.

«Руп», – подумала я. Что еще за личное прозвище? И от кого? Какого-то непонятного старика, который тем не менее знает, кто такая на самом деле наша принцесса Лаперта.

Старик, однако, посмотрел на меня и внезапно расхохотался, сразу же сделавшись моложе. «В молодости, наверное, он был красив», – неожиданно подумала я. А еще что-то в его внешности – то ли манера смеяться, то ли острые черты лица – неуловимо напоминало принца.

Отсмеявшись, старик понизил голос и заявил:

– Я его отец.

Я поперхнулась. Настоящий отец Руперта – этот тип?!

– Что? – хрипло проговорила я.

Старик захохотал, окончательно развеселившись от моего озадаченного лица. Так странно было смотреть, как он громко смеется, с размаху хлопая себя ладонями по коленям! В Виллетане не считали зазорным бурно проявлять свои эмоции, в то время как у нас в империи подобное воспринималось как грубое нарушение этикета.

– А что тебя удивляет? – отсмеявшись, наконец спросил он. – Чтобы сделать ребенка, нужны и мужчина и женщина! А потом они того…

Старик, увидев мое смущение, развеселился пуще прежнего.

«Итак, – подумала я, – он отец Руперта. Что ж, это логично, если учесть, что сам император не может иметь детей, а Ева все-таки забеременела». Но в этой истории поражало все: Руперт из моего прошлого стал наследным принцем, а потом императором и никто слыхом не слыхивал о существовании этого самого Фелипе. Его словно вычеркнули из истории… Точнее, нет. Его как будто никогда и не было.

Нахмурившись, я попыталась на глаз оценить, не врет ли папа Фелипе. В конце концов, Руперту еще даже восемнадцати нет, а этот тип такой старый…

Будто прочитав мои мысли, старик ухмыльнулся:

– Еве нравились мужчины постарше, знаешь ли.

– Тори! – позвала я. – Это правда? Этот человек, он…

– Самый могущественный человек в стране, – с серьезным лицом сказала Тори.

Я тяжело сглотнула. Самый могущественный человек в стране?.. Что за бред! Во-первых, к чему это состязание в могуществе, а во-вторых, разве этот тип может быть отцом Руперта?! Но стоило мне собраться с силами для следующего вопроса, как старик, хмыкнув, встал и погладил Тори по голове.

– У Евы, знаешь ли, было немало мужчин, – сказал он примирительным тоном.

Ну да, разумеется, это все объясняло. У Евы, оказывается, были… любовники?! Я почувствовала, что снова краснею, но мои мысли было уже не остановить. Наверное, это самое логичное, что стоило предположить, ведь не ожидала же я, в самом деле, что она хранила верность императору! Я даже не считала, что она должна была так поступать! В конце концов, ее брак был не чем иным, как похищением человека, к тому же подданного другого государства, и мало чем отличался от разбоя. Еве противно было воспринимать свое замужество как брак даже по меркам нашей империи, не говоря уже о том, что она считала себя пленницей, будучи виллетанкой. Естественно, в таком браке она не видела ничего святого.

И все же…

– Нет, ну ты глянь на физиономию барышни! – продолжал веселиться мерзкий старик, рассматривая меня. – Ишь, как перекосило! Да не боись, не боись, остальные, с кем она спала, все были сплошь бельфернийцы, зуб даю!

Не могу сказать, что меня это сильно утешило. Мне было неприятно, что в глазах этого Фелипе я выглядела ханжой, потому что в глубине души и правда считала, что любой брак священен и основан на взаимном доверии супругов. Я мрачно отвернулась, чувствуя, что вновь удушливо краснею. В конце концов, если отвлечься от моральной стороны дела, обсуждать любовников наложницы его величества – и в принципе допускать их существование! – дело очень опасное и совершенно точно подсудное. Однако ни Тори, ни нахального старика это ни капли не беспокоило. Оба глядели на меня как ни в чем не бывало.

Впрочем, грех Фелипе заключался не только в этом. Он посмел утверждать, что не его величество император отец Руперта. Просто… невероятно. Невероятно нагло.

– Если вы в самом деле его отец, – сказала я, – то почему не убежали с ним вместе?

Я не могла представить себе родителя, который добровольно бросил бы своего отпрыска в том положении, в котором оказался маленький Руперт.

Старик округлил глаза в притворном удивлении, словно не понимая, что я имею в виду.

– А почему я должен был убегать с ним? – невинно спросил он.

– Почему?! – У меня даже дыхание перехватило от такой беспечности. – Разве вы не знали, как тяжело ему приходилось?

– Да, поганенько, что и говорить, – согласился старик, захихикав, словно придумал отличную шутку. – Но я-то здесь при чем?

Хихиканье Фелипе раздражало меня до такой степени, что казалось, будто он не смеялся, а водил ногтем по стеклу. Хотелось завизжать, разбить что-нибудь, лишь бы он заткнулся.

При чем здесь он?! Вот уж, в самом деле, вопрос! Воистину, надо не иметь совести, чтобы не знать на него ответа. Даже мне, чужому человеку, было жаль Руперта из-за его страшного детства. Если бы этот мерзкий старик пожалел собственного сына, то как знать, возможно, всех смертей и ужасов, всех пролитых в моей прошлой жизни рек крови не случилось бы. Ничего чудовищного не произошло бы, найдись рядом с этим глубоко несчастным и одиноким ребенком хотя бы один нормальный взрослый, который протянул бы Руперту руку помощи, помог выбраться из этого липкого кошмара.

– Руп сам хочет на трон, – упрямо заявил старик. – Так зачем ему мешать?

Я покачала головой, немалым усилием воли сдерживаясь от того, чтобы высказать этому человеку все, что я о нем думала. А потом произнесла с расстановкой:

– Мне… не кажется, что его высочество стремится к власти, потому что хочет этот трон.

Старик пожал плечами, и жест этот показался мне настолько красноречивым, что я осеклась. В конце концов, будь Руперт сейчас здесь, на этой кухне, он бы тоже наверняка высмеял мои рассуждения о себе и заявил, что я, разумеется, ничего не понимаю. Но я понимала и была уверена, что понимаю правильно. Он не хотел власти ради власти. Настолько бесконечно, жадно и отчаянно он стремился вовсе к не императорской короне. Руперт не желал быть единовластным правителем нашего континента, о нет. Он жаждал того, что для остальных людей было естественным, как дыхание, и доступным, словно солнечный свет летним днем. Для остальных, но только не для него. Он желал человеческого тепла.

– Какая разница, – тем временем брюзгливо отозвался старик. – Даже если ты права и он этого не хочет – ну и что? Почему я должен с ним возиться?

Это был невероятно эгоистичный, но абсолютно логичный ответ. Старик смотрел на меня с таким искренним недоумением, что очередные слова о том, что он обязан заботиться о сыне, раз он его отец, попросту застряли в моем горле. Что толку объяснять очевидное человеку, который не видит того, что сделал не так, и считает себя никому не обязанным?

Старик рассматривал меня, склонив голову набок, с лицом одновременно хитрым и невинным. Глаза его весело блестели.

– Видишь ли, девушка, – сказал он, ухмыляясь. – Я… как это… рационалист.

– У всех рационалистов нет души или только у вас? – не выдержала я.

Он смущенно хихикнул.

– Я в эти всякие души и все прочее особо не верю, – сознался он, почесывая нос. И добавил мечтательно: – В любом случае, знаешь ли, все обстояло так. Я хотел Еву. А детей как-то не особо.

– Но все равно это ребенок от вашей любимой женщины! – воскликнула я.

– Вот еще новости – «любимой», – засмеялся он. – С чего ты взяла, что я ее любил? Говорю же, я ее хотел. Это другое. А любови эти ваши просто предлог, чтобы заволочь кого надо на сеновал. – Он ухмыльнулся и прищелкнул языком, закатывая глаза. – Все мы недалеко ушли от зверей. Я не то чтобы собирался делать детей – мне просто нравился процесс.

Это оправдание было столь же резонным, сколь и безнравственным, и я поперхнулась своей дальнейшей аргументацией. Будто почувствовав мои колебания, Фелипе с энтузиазмом продолжил:

– И вообще, с какой стати мне заботиться о каком-то ребенке, которого я не хотел и не заказывал? Я Еве всегда говорил, никаких детей, и она уверяла, что делает все, что надо по женской части, чтобы они не появились. Если я в чем и виноват, так только в том, что поверил ей. А она меня подставила – взяла и понесла! Использовала, сыграла втемную на моей мужской невинности! Вот только я, скажи на милость, здесь при чем?

Как же непринужденно переложил ответственность на Еву этот махровый эгоист! А ведь я не просила его любить Руперта, вовсе нет. Как известно, насильно мил не будешь, а любовь – совсем не то чувство, которое возникает из-под палки. Но в любом случае он мог забрать Руперта, спасти его с этого тонущего корабля. Неужели нельзя было обставить все так, что Руперт родился мертвым (не первый и не последний случай во дворце!), и отдать на воспитание в какую-нибудь семью. Пусть не слишком богатую, но нормальную – такую, где Руперт смог бы вырасти обычным человеком, а не изломанным жизнью чудовищем.

Старик продолжал внимательно рассматривать меня.

– А ты у нас, я смотрю, вся прямо извелась за Рупа, – ехидно сказал он.

– Я фрейлина его высочества, – сухо ответила я. – Как я могу о нем не волноваться?

– Это ты зря, – убежденно сказал старик. – Ничего хорошего в этих волнениях нет, сама же себе потом яму выроешь.

Он потрогал Тори за плечо, потому что она задремала, прислонившись к теплой стене у очага. И видимо, так глубоко провалилась в сон, что Фелипе пришлось едва ли не трясти ее, чтобы привести в чувство. Тори какое-то время озиралась осоловевшими глазами, словно не сразу поняла, где находится.

Она спала так тихо, что я только сейчас сообразила, что она была в кухне все то время, пока мы с Фелипе спорили. «Интересно, – подумала я, глядя на сонно моргающую Тори, – как много она успела услышать, прежде чем заснула? И не сболтнула ли я чего-нибудь лишнего?» Но, поразмыслив, я поняла, что, пожалуй, единственным, что Тори могла понять из моих слов, было то, что я знаю о непростых отношениях Руперта и императора. Несмертельно.

Вслух же я сказала:

– Тори, давай сварим его высочеству какого-нибудь супа. Пусть поест, когда проснется.

В сторону Фелипе я даже не смотрела, потому что всем своим видом он давал понять, что скорее умрет, чем хоть чем-нибудь мне поможет. Ну и пожалуйста! Правда, в супах я особо не разбиралась и почти никогда их не варила – даже рецепт какого-нибудь простого лукового супа не знала. Я надеялась на Тори, но она в ответ на мое предложение жалобно ответила:

– Лари, я эти супы и все прочее… не умею готовить.

– Так, – растерялась я, – а что умеешь?

– Ничего, – грустно призналась она и вдруг хихикнула. Старик громогласно фыркнул, высказав этим все, что думает о наших кулинарных талантах.

Я разозлилась, но не на Тори. Мне ли было ее винить, если у меня самой венцом кулинарного творения были простейшие пирожки с мясом!

Ну и ладно, решила я. Пирожки так пирожки! Мясной пирожок – всему голова.

Я принялась за стряпню, перемещаясь по кухне, словно вор: ходила на цыпочках, осторожно доставала посуду, чтобы не стукнуть, ничем не звякнуть ненароком и не разбудить Руперта. Мне думалось, что на кухне папы Фелипе будет пусто – хоть шаром покати, но, к удивлению, чем дольше я там находилась, тем больше убеждалась, что здесь есть все необходимое для готовки. Когда мне понадобилось мясо для начинки, я принялась искать погреб. В этот момент папа Фелипе вышел из-за моей спины и молча толкнул неприметную дверцу в стене, открывая обширную кладовую.

– Я и подумать не могла, что здесь есть такая отличная кладовка, – вырвалось у меня, и старик самодовольно ухмыльнулся.

– Люблю готовить, – неожиданно признался он. – Готовка похожа на научные эксперименты. Эксперименты я тоже люблю.

Выложив мне этот ворох неожиданных фактов, Фелипе достал нож и начал ловко нарезать добытое в кладовке мясо.

– Зачем ему пирожки? – неожиданно спросил он. – Руп все равно валяется еле живой.

Я пожала плечами, замешивая муку для теста.

– Он их очень любит, – сказала я.

– У этого паршивца есть любимая еда? – искренне поразился старик.

Я вдруг поняла, почему он был настолько удивлен. Руперт, разумеется, кого угодно мог довести до белого каления своими капризами, но у него и правда не было личных предпочтений: любимой еды, книг, любимых мест. Он как будто был ко всему равнодушен. Ел что дают, находился там, где должен был находиться, и терпел то, чего не мог избежать.

Я прикинула, что, пожалуй, есть всего три вещи, о которых я с уверенностью могла бы сказать, что Руперт их любит. Тори, огнестрельное оружие… и пирожки с мясом. Все остальное и всех остальных он с трудом переваривал – в буквальном и переносном смысле. Пожалуй, он и Тори по-человечески не любил – просто берег и заботился о ней, потому что она ему принадлежала.

– Его высочество тоже человек, – сказала я вслух, отвечая на последнюю реплику папы Фелипе. – Конечно, у него есть любимая еда, как и у всех.

Старик молчал какое-то время, словно переваривая мои слова. Потом он недоверчиво хмыкнул – больше по привычке, чем из настоящего несогласия со мной, – и против ожидания не стал спорить, словно потерял интерес к беседе. Я тоже не стала продолжать спор, хотя его презрительное отношение к Руперту было мне по-прежнему неприятно.

– Можно я возьму немного соли и перца? – спросила я.

Он жестом выразил согласие, и я начала месить тесто.

Мне уже случалось однажды жарить Руперту пирожки. Первый блин тогда вышел комом, потому что они и на пирожки-то не походили, но принц тем не менее слопал все. Допустим, он сделал это потому, что я стояла у него над душой и ныла, но проглотил он их один за другим! Значит, можно было с чистой совестью утверждать, что мою стряпню он как минимум не ненавидел. И из прежних ошибок сейчас следовало извлечь пользу. Может, в самом деле мне научиться готовить?

Во всех аристократических домах держали поваров, поэтому хозяйки особняков, как правило, ничего не знали о кулинарии. Но наша мама была исключением. Она говорила, что в пище важна вложенная в нее душа, и поэтому иногда баловала нас с Луаном печеньем или пирогами, которые пекла сама. И хотя их вкус был не настолько изысканным, как в знаменитых столичных кондитерских, тесто, замешенное ее руками, сладости, которые она выпекала для своих детей, с лихвой окупали любые несовершенства. Вгрызаясь в неровные, еще горячие золотисто-коричневые печенья, приготовленные добрыми руками матушки, мы чувствовали ее нежность и заботу о нас.

Чувствовали, что нас любят.

Мне хотелось, чтобы Руперт тоже ощутил, каково это – когда кто-то приготовил еду специально для тебя. Причем я не пыталась мясными пирожками купить его расположение, чтобы он начал лучше ко мне относиться, стал больше доверять или подпустил ближе, – вовсе нет. Мне просто было бесконечно жаль его, и жалость эта только нарастала после того, как я встретилась с его настоящим отцом. Этот человек, несмотря на то что кровь не водица, был для Руперта абсолютно чужим, даром что его кровный родственник. Пожалуй, с него станется выставить Руперту счет за лечение!

Наконец я поставила пирожки выпекаться в старомодную печку и закрыла заслонку. Теперь оставалось только ждать, пока они приготовятся.

В ожидании я начала мысленно перебирать окружение Руперта, размышляя о том, кого из них можно назвать его близким человеком.

Тори? Безусловно, она любила Руперта, но меня не покидало ощущение, что с этим ее чувством что-то не так. Кроме того, по какой-то причине он ведь убил ее в моей прошлой жизни. Значит, было за что?

Фассбендер. Делец в полном смысле слова. Он служил Руперту, но не более.

Луис Баден. Верный пес, преданный принцу до последнего вздоха. К сожалению, такой слуга не мог стать для Руперта опорой – тем взрослым, за руку которого маленький Руперт мог бы держаться, чтобы расти спокойно.

Я пыталась осознать, кто из близких людей Руперта мог спасти его от той темноты, в которой он жил всю жизнь, и в конце концов поняла, что такого человека с ним рядом попросту не было. Как жаль! Найдись у Руперта хоть кто-то, кто мог бы о нем по-настоящему позаботиться, он наверняка не вырос бы таким монстром.

Я попыталась представить себе принца, выросшего обыкновенным человеком, и не смогла. Невозможно было думать о будущем, не представляя себе императора Распериха Первого, жестокого и кровожадного тирана.

Как ни крути, единственным, что изменилось в окружении Руперта по сравнению с моей прошлой жизнью, была я сама. А значит, добиваться всего следовало именно мне, если я хотела увидеть Руперта, который знает, что такое счастье, если я хотела, чтобы он стал мягче и человечнее. Как показала моя прошлая жизнь, прежнее окружение Руперта с этой задачей не справилось, и в конце концов он стал монстром. Смогу ли я повлиять на него, чтобы он изменился?

Признаться честно, я отчаянно трусила. К тому же мне недоставало мотивации для такого титанического труда. Судя по всему, сердце у меня было маленьким и черным, и потому, мечась между прощением и гневом, оно почти всегда выбирало гнев. Я была боязливой и малодушной от природы. Что здесь поделаешь?

Проклиная собственную жалкую натуру, я осторожно достала горячие пирожки из печи и принялась аккуратно перекладывать их на тарелку. К сожалению, я могла продемонстрировать только такую имитацию заботы: сделать вид, что сочувствую или тревожусь. Притворство, не более того.

Такой проницательный человек, как Руперт, разумеется, не мог не замечать этой фальши… и все-таки он подпустил меня к себе. Почему? Ответ был очевиден: он настолько нуждался в простом человеческом тепле, что готов был терпеть даже мою неискреннюю заботу, лишь бы получить это тепло хотя бы таким образом.

Я взяла блюдо с горячими пирожками и отправилась обратно в спальню. Остановившись перед дверью, я тихо позвала:

– Ваше высочество, вы спите?

На мой тихий стук никто не ответил, и я вошла. Руперт действительно спал, и его дыхание наконец-то стало спокойным и глубоким. Поставив пирожки на стол, я намочила свой платок в чашке с водой и, сев подле Руперта, принялась осторожно смывать с его исхудавшего лица кровь и грязь. Когда я закончила, моему взгляду открылась длинная, на вид болезненная ссадина, тянувшаяся от брови до скулы. Я осторожно, чтобы не потревожить спящего, провела по ней кончиками пальцев. Что, если останется шрам?..

– Нажарила вам пирожков, – тихо прошептала я, сама не зная почему. – Проснетесь, небось, будете голодны.

Услышал он меня или нет, но его густые ресницы чуть дрогнули. Я невольно улыбнулась. Поднявшись, я перенесла блюдо с пирожками со стола на тумбочку возле кровати, чтобы Руперт мог легко до них добраться, когда проснется. Потом я вновь села на край кровати, глядя на его спокойное во сне лицо.

– Наша мама, – тихо сказала я, – всегда пекла нам какое-нибудь печенье, когда мы болели. Только в это время. Здоровому человеку, говорила она, вредно есть такое каждый день.

Руперт ничего не отвечал, дыша во сне ровно и глубоко. Я продолжала:

– Мама пекла для нас печенье, потому что говорила: когда болеешь, аппетита нет, а значит, больному нужно готовить то, что он любит больше всего на свете.

Руперт беспокойно вздохнул и нахмурился, не просыпаясь, словно мои рассуждения мешали ему спать.

– Буду печь вам пирожки с мясом всякий раз, как вы заболеете, – тихо пообещала я.

Он снова поморщился и вдруг сказал совершенно ясным голосом, будто не спал:

– Не вздумай.

Он наконец раскрыл глаза и сразу попытался сесть. Я помогла ему и весело спросила, уже не понижая голос:

– А что будет, если я вас не послушаю?

Руперт посмотрел на меня со смесью отвращения и возмущения.

– Ты только посмотри на свои пирожки, – мрачно сказал он, кивая на блюдо у кровати. – Все какие-то кривые и комковатые. А на вкус, небось, еще хуже, чем на вид!

Я фыркнула:

– Такими они были в прошлый раз! А сейчас уже почти идеальные!

Вслед за Рупертом я посмотрела на блюдо с пирожками. Они были ровного золотистого цвета, кругленькие, румяные – один к одному. Разве что начинка могла слегка недожариться где-то в середине, ведь я так торопилась…

К счастью, желудок Руперта был довольно крепким. В конце концов, зараза к заразе не пристанет, а нрав у него был такой ядовитый, что отравиться обычной стряпней он просто не мог. Ведь не мог же?..

Тем временем Руперт протянул руку, сцапал с блюда пирожок и, осмотрев его с сомнением во взгляде, откусил и принялся жевать. По мере того как он жевал, выражение его лица смягчалось.

– Ну, – наконец сказал он, – эти точно лучше предыдущих. – И прикончил пирожок одним укусом, сразу взяв следующий.

Я смотрела на него, склонив голову набок, словно любящая тетушка, которая сидит у постели выздоравливающего племянника. Руперт поймал мой взгляд и сердито прищурился, однако даже не потребовал, чтобы я покинула комнату. Рассматривая его, я не могла удержаться от улыбки. В мятой и рваной рубашке, всклокоченный после сна, грязный и худой, Руперт сидел с пирожками в руках и уплетал их за обе щеки, как какой-нибудь уличный попрошайка. Меньше всего он сейчас походил на блистательного аристократа. Да что там, посади его возле городской стены, дай в руки плошку для подаяний – и за полдня наверняка наберется неплохой улов!

В ответ на мое хихиканье он посмотрел на меня убийственным взглядом, однако его смертоносность несколько смазалась оттого, что рот Руперта был набит едой так, что он походил на хомяка. Я захихикала пуще прежнего.

– Ваше высочество, – заявила я, – если вы и во дворце будете так усердно лопать, то никто больше не поверит, что вы прекрасная принцесса.

– Невелика беда, – пробормотал он с полным ртом, а затем невероятным усилием проглотил все, что жевал, и отряхнул ладони. Когда он глотал, мой взгляд невольно скользнул по его открытой шее. Кадык теперь был настолько заметен, что не спрячешь ни за какими высокими воротниками.

– Ты принесла мне доказательства измены эрцгерцога, который в самом деле готовил переворот, – объяснил он. – Теперь император преподнесет мне трон на блюдечке.

– Вот как, – после паузы сказала я, пытаясь сообразить, что он имеет в виду. – Могу я спросить… почему именно вам?

Ведь у императора были и Арнульф, и принцесса Найджел. Я никак не могла понять, зачем он вообще держал при дворе Руперта, прижитого от наложницы, если у него имелись законные дети от нынешней императрицы. Зачем он вообще посулил трон Руперту? Разве что принц своей внешностью напоминал о Еве?..

Руперт тихо фыркнул.

– Император меня терпеть не может, – сказал он. – Зато до смерти боится эрцгерцога. Он ведь сам когда-то отнял трон у старшего брата, императора Акана Первого, а теперь трясется, что Вентибальд повторит фокус с ним.

– Вот как, – проговорила я, наконец понимая.

И в самом деле, нынешний император когда-то вторгся в столицу вместе со своей армией, чтобы сорвать корону с головы старшего брата. Как же теперь он боится, что собственный брат отнимет корону у него!

В целом подобного рода дворцовые перевороты случались в истории любого государства примерно раз в тысячу лет. Но чтобы захват власти произошел на глазах одного поколения два раза подряд – это и впрямь из ряда вон выходящее событие.

Руперт внимательно наблюдал за мной своими зелеными, как весенняя трава, глазами – цепко, не отводя взгляда, словно кот, караулящий птицу в саду. Похоже, и мой краткий ответ, и отсутствие дальнейших расспросов его удивили.

Внезапно он вытянул вперед свою длиннопалую руку, сильно сжал мое плечо и дернул к себе так, что мы с ним едва не столкнулись носами. Я замерла, не пытаясь вырваться и не говоря ни слова – только рассматривая зелень его глаз с такого близкого расстояния, что видела каждую ресницу по отдельности. Я молчала, потому что Руперт ненавидел паузы. Он наверняка должен заговорить со мной первым.

Так и вышло.

– Как много ты знаешь? – шепнул он.

– О чем? – пробормотала я.

– Обо всем. Я спрашиваю, как много ты слышала, что смогла понять, какие выводы сделала. Ну!

Требование было предельно ясным, но я по-прежнему медлила с ответом. В любом случае, даже если Тори узнала обо мне что-то лишнее, Руперт мог об этом не догадываться. В общем, я решила сказать правду.

«Я слышала почти все, – подумала я, глядя на свое отражение в его зрачках. – Смогла понять многое. А выводы…»

О, мои выводы из того, что я услышала и поняла о прошлом Руперта, вызвали у меня отвращение к себе самой.

– Я знаю… – тихо начала я и осеклась. То, что я собиралась сказать, было государственной изменой.

– Мм? – со странным нетерпением поторопил Руперт.

– Я знаю, что в вас не течет императорская кровь, – наконец выговорила я, отвечая разом на все заданные им вопросы.

Даже сама мысль о том, что империей будет править человек, в чьих жилах нет крови правящей династии, была поводом для суровой кары. Но Руперт в ответ на мои дерзкие слова не повел и бровью. Он продолжал рассматривать меня в упор и хмурился. Казалось, он был чем-то озадачен, о чем-то упорно размышлял, не желая делиться со мной. И мне вдруг захотелось вернуть его в реальность из той дали, в которую он мысленно ушел, вытянуть на разговор, лишь бы только он перестал смотреть на меня отсутствующим взглядом.

– Я все равно хочу быть вашей, – проговорила я, ловя его взгляд. – Помните?

Он мотнул головой, усмехнувшись, и наконец снова посмотрел мне в глаза:

– Ты наверняка не в своем уме.

– Ничего не поделаешь. – Я тоже усмехнулась. – Все мы тут не в своем уме. Иначе как бы я здесь оказалась?

– Что?

– Ваше высочество, – тихо сказала я, – я буду счастлива, только если будете счастливы вы.

Умом я не верила, что этот человек когда-нибудь сможет стать по-настоящему счастливым, и все же сказала то, что сказала. Потому что здесь и сейчас это была единственная истина в море лжи, в которое мы оба погрузились. Я в самом деле теперь смогла бы стать счастливой и спокойной, только если бы Руперт обрел счастье и покой… Хотя бы в такой мере, чтобы никогда больше не угрожать тем, кого я люблю.

Я отчаянно старалась убедить себя, что у меня нет никаких иных причин желать этому человеку счастья.

– Я верю, что мы с вами встретились не случайно, – сказала я вслух. – Это была судьба.

– Не верю в судьбу, – резко ответил он.

Мне оставалось лишь улыбнуться. Пожалуй, сама мысль о том, что нас свела судьба, была для Руперта чрезмерно романтичной! Я и сама, конечно, не считала, что мы предназначены друг другу. И тем не менее, даже если судьбы не существовало, в мире оставалось взаимовыгодное сотрудничество. К чему бы каждый из нас двоих ни стремился, мы вполне способны дать друг другу то, чего второй хочет больше всего.

«Мне будет достаточно, если наши отношения станут такими», – сказала я себе. Руперт не мог мне по-настоящему довериться, а я, в свою очередь, не могла по-настоящему быть на его стороне. Мы оба неспособны были опустить свои щиты друг перед другом – но это не значило, что мы не могли друг другу помочь.

Размышляя обо всем этом, я долго молчала, а Руперт против обыкновения больше не требовал от меня ответа. Собственно, он тоже молчал, наконец-то отстранившись от меня и откинувшись на подушку. Эта поза была обманчиво спокойной, ведь по его лицу я видела, что он продолжал напряженно думать о чем-то, то и дело бросая на меня странные взгляды.

«Сколько ни вычисляй, а меня все равно не просчитаешь», – подумала я. При всем своем неординарном уме догадаться, что я вернулась из будущего, принц все-таки не мог.

Руперт лежал, едва освещенный бледным светом уличного фонаря, и я невольно залюбовалась его точеным лицом, словно вышедшим из-под резца гениального скульптора. Заострившиеся из-за болезни черты оставались по-прежнему прекрасными.

Наконец он глубоко вздохнул, и крылья изящного носа затрепетали.

– Ты ведь меня боишься, – сказал он медленно, с расстановкой.

Я молчала, слушая, что он скажет дальше.

– И вместе с тем ты абсолютно уверена, что я стану императором, – продолжил он. – Уверена настолько, что упорно остаешься на моей стороне… Как бы я тебя ни пугал.

– Верно, – сказала я.

Он рывком сел на кровати и впился в меня глазами.

– Не понимаю, – отчеканил он. – Не имею ни малейшего понятия, на чем основана эта твоя проклятая уверенность!

– Интуиция? – предположила я.

Он разъяренно мотнул головой:

– Или морковка перед мордой осла!

Я опустила глаза, смущенная его правотой.

– Но знаешь что? – вдруг спросил он таким странным тоном, что я снова подняла на него глаза. – Мне все равно.

Руперт сидел, опираясь подбородком на руку, и улыбался. Это была странная улыбка: не ласковая, даже не насмешливая, а какая-то отстраненная – с нотой то ли горечи, то ли фатальности. От нее у меня по спине пробежали мурашки, и я невольно вздрогнула. Глаза Руперта блеснули – он, безусловно, заметил мою реакцию.

«Знает он или нет? – мучительно думала я. – Почему ему все равно? Потому что он каким-то образом все узнал или…»

– Мне все равно, – негромко, все с той же легкой улыбкой проговорил он, не отрывая от меня глаз, словно отвечая на незаданный вопрос, – потому что это все не имеет значения. Самое важное другое.

– Что? – Мои губы вдруг пересохли.

– То, что ты моя, – шепнул он.

В жизни и в смерти, на том свете и на этом, к худу или к добру – но я принадлежала Руперту, и этого было уже не изменить.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА