Глава 7

На следующий день Грановитая палата напоминала не место совета мудрых мужей, вершителей судеб государства, а растревоженную псарню перед кормежкой. Гул стоял такой, что, казалось, дрожали расписные своды.

Я вошел не сразу. Дал им время помариноваться в собственном соку, покричать, выпустить пар и страхи. И только когда гомон достиг пика, я кивнул дяде Олегу, стоявшему у створок.

Тяжелые двери распахнулись с протяжным стоном петель.

— Дорогу князю Андрею Владимировичу! — зычно гаркнул дядя, и его голос перекрыл шум толпы.

Я шагнул через порог.

Дума была забита до отказа. Здесь собрались все: родовитые князья, бояре, окольничие, думные дьяки и дворяне. Теснота, духота, запах тел, смешанный с ароматом дорогого сукна, воска и ладана, ударили в нос.

Гул стих не мгновенно. Он затухал волнами, неохотно, словно море после шторма, пока не сменился напряженной, звенящей тишиной, в которой гулко раздавались мои шаги по каменному полу.

Я шел к своему месту, чувствуя на себе десятки взглядов. В них было все: страх, надежда, зависть, расчет.

Вот Власьев — бледный, нервный, и уставший. Вот Воротынский — хмурый, как утес, и такой же непоколебимый. Вот Одоевский и Хованский — кивают мне, но в глазах читается немой вопрос: «Что дальше, князь? Удержишь ли?». А впереди жмётся неуверенно Скопин-Шуйский.

А вот и они. Я сразу выцепил их взглядом. Они сидели посредине лавки, напротив моей.

Богдан Бельский.

Глава Аптекарского приказа был в роскошном, вызывающе богатом кафтане, расшитом жемчугом. Его борода была расчесана волосок к волоску, а сам он, картинно опирался на высокий посох с костяным набалдашником, словно патриарх. Он демонстративно не смотрел в мою сторону, продолжая негромко, но веско что-то говорить своим соседям.

Вокруг него, как шакалы жались братья Нагие — Михаил и Григорий. Они, напротив, сверлили меня злобными, колючими взглядами. Всем своим видом, каждой складкой одежды, каждым поворотом головы они показывали: «Мы здесь — хозяйская кровь. Мы — родня царей. А ты — выскочка».

Они перешептывались, и на губах Бельского играла тонкая, ехидная ухмылка. Он чувствовал себя уверенно. Слишком уверенно.

«Готовились, — понял я, скользнув по ним равнодушным взглядом. — Спелись. Ждут момента, чтобы вцепиться в глотку».

Я не стал садиться сразу. Постоял мгновение, обводя зал тяжелым взглядом, заставляя замолчать даже тех, кто шептался.

Бельский наконец соизволил повернуть голову. Наши взгляды встретились. В его глазах я прочитал открытый вызов.

«Ну уж нет, Богдан Яковлевич, — подумал я с холодной яростью. — В эту игру мы играть не будем. Ты ждешь фехтования, а я пришел с дубиной».

— Бояре! — начал я громко, без раскачки. Мой голос, усиленный сводами палаты, хлестнул по ушам. — Времени на пустые разговоры и бабьи сплетни у нас нет. Враг под Нижним Новгородом разбит, но проблем у нас в доме — что блох на бродячей собаке. И решать их будем сейчас.

Я увидел, как дернулся Бельский, не ожидавший такого начала. Улыбка сползла с лица Григория Нагого.

— Начинаем! — припечатал я, и медленно по-хозяйски сел на лавку.

Первым поднялся Воротынский.

— Княже, бояре, — отвесил он поясной поклон, его бас гулко раскатился по палате. — Покойный государь Дмитрий собирал рать в Ельце да под Тулой. Готовил великий поход на Крымского хана.

По рядам прошел шелест. Все знали об этом войске, но старались не думать, надеясь, что оно рассосется, само собой.

— Войско там стоит немалое, — продолжал Воротынский, хмуро глядя исподлобья. — Дворяне, дети боярские, боевые холопы. Тысячи сабель. И делают они там сейчас одно — жрут.

Он сделал паузу, обводя притихших бояр тяжелым взглядом.

— Жрут и ропщут. А хлеб поди и кончается, столько животов. А вестей из Москвы о походе нет. Слухи до них доходят дурные. Если так пойдет дальше, они сами в набег пойдут.

В палате повисла тишина. Угроза была реальной. Войско без дела и без хлеба в центре страны — это пожар, который водой не зальешь.

Нагие переглянулись. Бельский скривил губы в усмешке, словно говоря: «Ну что, князь, расхлебывай».

— Крым — это далеко, — сказал я громко. — И воевать с ханом сейчас, когда у нас в доме порядка нет, а казна пуста — безумие.

Я посмотрел на Воротынского.

— Но распустить их сейчас, Иван Михайлович, мы не можем. И отправить в новый поход — тоже.

— Это почему же? — насупился старый воевода.

— Мы — Дума, а не Царь. Объявлять войну или менять устройство войска — это воля Государя. Если мы сейчас начнем полки гонять по своему хотению, скажут — бояре войско под себя гребут.

Я встал.

— Но и сидеть сложа руки нельзя. Поэтому я предлагаю составить «Советный приговор». Для будущего Царя.

Бояре зашевелились, прислушиваясь.

— Мы напишем, что Дума, радея о благе государственном, советует будущему Государю поход на Крым отложить. А войско — это не распускать, а сформировать из него Низовую рать.

— Низовую? — удивился Одоевский. — На Волгу?

— Именно, — кивнул я. — Там сейчас гуляй-поле. Если Волгу в кулак не взять, завтра там новая война полыхнет. А Волга — это серебро, это торговля с персами. Нам нужно укрепить низовые города — Казань, Самару, Астрахань. Пусть воеводы там сидят с сильным войском.

— И кормить их там сподручнее, — подал голос князь Хованский. — Рыба, соль, мыто.

— Верно, — согласился я. — Это будет наш совет. Мудрый и готовый. Чтобы новый Царь, как только повенчается на царство, мог сразу указ подписать, время не теряя.

Я обвел взглядом зал.

— Но это — для Царя. А пожар тушить надо сегодня. Войско под Ельцом ждать не будет. Им нужен не указ, а человек.

Я посмотрел в сторону, где стояли знатнейшие бояре.

— Нужен тот, кого уважают. Кого послушают. Кто сможет их в узде удержать, успокоить, накормить обещаниями, если хлеба не хватит, но бунта не допустить.

Мой взгляд остановился на боярине Петре Никитиче Шереметеве. Человек старого закала, родовитый, спокойный, не замешанный в последних кровавых интригах.

— Петр Никитич, — обратился я к нему. — Возьмешься?

Шереметев степенно поклонился, не выказывая ни радости, ни страха.

— Коли Дума прикажет — послужу. Дело знакомое.

— Поезжай в Елец, — сказал я твердо. — Прими войско под свою руку. Скажи им: Москва о них помнит. Скажи: служба их впереди, и служба почетная — Волгу беречь, а не в степи гнить. Удержи их, Петр Никитич. До Собора удержи.

— Сделаю, княже, — прогудел Шереметев. — А припасов дашь? Хоть немного?

— Дадим, — кивнул я. — Власьев поскребет по сусекам. Отправим обоз, чтобы с пустыми руками не ехал. Главное — привези им надежду.

Бояре одобрительно загудели. Решение было идеальным: и полномочий не превысили, и проблему с шеи спихнули, отправив уважаемого человека разбираться на месте.

— Пиши приговор, Афанасий Иванович, — бросил я дьяку. — Совет будущему Царю о Низовой рати. А Шереметеву — подорожную и наказ от Думы.

Я сел обратно. Первый узел был не разрублен, но хотя бы ослаблен. Шереметев — человек надежный, он людишек в кулаке удержит. А там и Собор подоспеет.

— А теперь, — я посмотрел на Власьева, который уже вытирал пот со лба. — Ты о гостях заморских вчера говорил, да послушать я не сподобился.

Дьяк вздрогнул, словно я наступил ему на больной мозоль. Он порылся в ворохе свитков, выудил один, с тяжелой сургучной печатью, и вид у него стал совсем уж кислый.

— Беда, княже, — прогундосил он. — «Московская компания» одолела совсем. Прислали грамоту. Требуют подтвердить их права на беспошлинную торговлю, дарованную еще царем Иваном Васильевичем. Да еще и новые привилегии просят — чтобы никто, кроме них, через Архангельск товар не возил.

— И чем грозят? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Известно, чем, — развел руками Власьев. — Грозятся торговлю свернуть. Говорят: «Коли обижать нас станете, заберем свои корабли и товары, и в иные земли повезем». А нам без их сукна, олова да свинца туго придется. Армия-то…

Он не договорил, но по залу прошел тревожный гул. Угроза остаться без свинца и пороха в пугала бояр.

И тут, почуяв этот страх, вперед выступил Богдан Бельский.

Он поднялся, опираясь на посох, и смотрел на меня с отеческой, снисходительной укоризной.

— Негоже, князь Андрей, с гостями ссориться, — проговорил он своим мягким, вкрадчивым голосом, который было слышно в каждом углу. — Англицкая корона сильна. Они нас товаром снабжают, казну нашу поддерживают. Поссоримся с ними — голыми останемся перед ляхами да татарами.

Нагие за его спиной согласно закивали.

— Надо уважить их, — продолжал Бельский, поворачиваясь к Думе. — Подтвердить грамоты. Не время сейчас гордыню тешить.

Зал затих. Слова Бельского звучали разумно. Бояре, привыкшие к тому, что англичане — главные торговые партнеры, начали переглядываться.

Я медленно поднял голову и посмотрел на него.

— Гордыню, говоришь, Богдан Яковлевич? — переспросил я спокойно. — А по мне так это не гордыня. Это грабеж.

Я встал, и обвел бояр взглядом.

— Почему наш купец платит мыт и пошлину, а англичанин — нет? Они что, беднее нас? Или мы им дань платим?

— Но они уйдут! — воскликнул кто-то из сторонников Бельского. — И останемся ни с чем!

— Не уйдут, — жестко отрезал я. — А если и уйдут — скатертью дорога. — Свято место пусто не бывает, бояре! Англичане думают, что они одни такие на свете? Ошибаются.

Я посмотрел на Власьева.

— Афанасий Иванович, скажи Думе, кто еще вчера к нам с поклоном приходил? Кто готов возить и порох, и свинец, и сукно, да еще и пошлину в казну платить исправно?

Власьев, поняв, куда я клоню, выпрямился.

— Голландцы, — громко объявил он. — Ян Питерсон и его товарищи.

— Вот! — я поднял палец. — Народ ушлый, торговый, кораблей у них — как чаек на море. Они спят и видят, как бы англичан подвинуть.

Я снова посмотрел на Бельского, который нахмурился, не ожидая такого поворота.

— Так вот мой ответ, — голос мой зазвенел. — Платить будут все. Время подарков кончилось. Казна — это кровь государства, и я не позволю пускать ее на ветер ради того, чтобы аглицкие купцы жирели. А там уж как царь решит, так и будет!

Я повернулся к дьяку.

— Афанасий Иванович, пиши ответ «Московской компании». Напиши вежливо, но твердо: «Земля Русская велика и обильна, но что бы даром добром разбрасываться, здесь дураков нет».

По залу пронеслись смешки. Дворяне улыбались. Им нравилось, как я прижимаю иноземцев.

— Хотите торговать — платите мыто, как все. Не хотите — вон Бог, вон порог. Охочие надуться.

Власьев просиял. Ему, как казначею, любой доход был в радость, а уж утереть нос спесивым англичанам — это и вовсе праздник.

— Мудро, княже! — воскликнул он. — Ох, мудро! Прижмем хвост гордецам!

Я сел. Бельский стоял молча, покусывая губу. Его карта была бита. Он пытался выставить меня безрассудным, а я показал себя рачительным хозяином, у которого в запасе всегда есть второй вариант.

Но я видел по его глазам — он не сдался.

— Что ж, — протянул Бельский, и голос его стал елейным, тягучим. — Торговать ты, князь Андрей, умеешь. И землями распоряжаешься лихо. Прямо как заправский государь.

Он сделал шаг вперед, выходя в вперед. Нагие поднялись, создавая свиту.

В зале стало тихо. Все понимали: начинается главное представление.

— Только вот государь-то… — Бельский сделал театральную паузу, обводя бояр значительным взглядом. — Государь наш настоящий о душах подданных пекся. А ты?

Он посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха, только холодный расчет и наглость человека, который уверен, что знает мой самый страшный секрет.

— Странно люди мрут в темницах, князь, — громко, чтобы слышал каждый, произнес он. — Вот Василий Иванович Шуйский. Крепкий был. Рана у него была, говорят, плевая. А потом раз, и преставился.

Зал ахнул. Бельский ударил в самое больное.

— Не от раны он помер, — продолжил он, повышая голос. — А будто от хвори какой скоропостижной. Или от зелья.

Он обернулся к боярам.

— Уж не помог ли кто ему, православные? Не слишком ли вовремя он Богу душу отдал? Аккурат, чтобы никому глаза не мозолил?

Нагие за его спиной закивали, как китайские болванчики.

— И Годунов так же помер! — выкрикнул Григорий Нагой. — И Димитрий Иоаннович помер! Может и не от рано вовсе!

Намек был ясен и страшен. Бельский обвинял меня не просто в убийстве. Он лепил из меня отравителя, узурпатора, который устраняет соперников ядом.

В Думе повисла мертвая тишина. Бояре смотрели на меня с испугом и подозрением. Если я промолчу — это признание. Если начну оправдываться — тоже признание.

Я смотрел на Бельского и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

«Ну, спасибо тебе, Богдан Яковлевич, — подумал я. — Ты сам сунул голову в петлю».

Я медленно, очень медленно встал. Улыбка на моем лице стала шире, но от нее у дьяка Власьева, сидевшего рядом, затряслись руки.

— Богдан Яковлевич, — произнес я ласково, словно обращался к неразумному дитяти. — Ты, видать, от старости запамятовал, какую должность при государевом дворе занимаешь?

Бельский нахмурился, не ожидая такого захода.

— Я — боярин и оружничий, — буркнул он.

— И глава Аптекарского приказа, — напомнил я громко, на всю палату. — Разве не так?

— Так, — настороженно ответил он.

— А скажи мне. Кто на Москве ведает всеми зельями, травами и снадобьями? Кто обязан следить, чтобы в государевых и боярских хоромах отрава не появилась? Чьи люди лекарства и еду в темницы носят, дабы узники до суда дожили?

В палате разлилась еще большая тишина

— Не твои ли это люди, Богдан Яковлевич? Не твой ли приказ?

В зале повисла мертвая тишина. Бояре, только что кивавшие Бельскому, теперь замерли, соображая, куда ветер дует.

— Если князя Шуйского, как ты утверждаешь, отравили, — мой голос стал жестким, как удар хлыста, — то это значит одно из двух. Либо ты, как глава приказа, службу свою развалил, мышей не ловишь и у тебя под носом яды гуляют свободно. Либо…

Я сделал паузу, давая каждому в зале додумать мысль.

— … Либо ты сам это зелье и приготовил. Чтобы концы в воду спрятать. Уж не ты ли с Василием Ивановичем в сговоре был?

Лицо Бельского пошло пятнами. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба на льду. Он хотел обвинить меня, а оказался обвиняемым в некомпетентности или измене.

— Ложь! — взвизгнул Григорий Нагой, выскакивая вперед и заслоняя собой растерявшегося Бельского. — Не смей! Всем ведомо, кому смерть Шуйского выгодна! Тебе она выгодна! Ты трон расчищаешь!

— Мне? — я перевел взгляд на Нагого, и в моих глазах было столько холодного презрения, что он осекся. — Мне Василий Иванович живой нужен был. Чтобы на Лобном месте перед всем народом покаялся в том, как на Государя руку поднял.

Я шагнул к Нагому, заставляя того попятиться.

— А вот вам, Нагим, он был опасен. Уж не он ли ведал, как вы за спиной Царя интриги плели? Не он ли знал, чего стоят ваши клятвы верности? Вы ведь при живом Государе только о своей мошне пеклись, а теперь, когда его нет, смеете память его марать своими подозрениями?

Григорий поперхнулся. Михаил Нагой дернул брата за рукав, таща назад. Они поняли: еще слово — и я обвиню их в измене покойному Царю.

Я снова повернулся к Бельскому. Он уже оправился от первого шока, и в его глазах горела лютая злоба.

— Ты, князь, слова не передергивай, — прошипел он. — Мой приказ чист. А вот твои люди в темницу ходили…

— Мои люди порядок наводили, который ты упустить изволил, — отрезал я. — Но раз уж ты так печешься о ядах и здоровье государственном, есть у меня для тебя дело. По чину твоему.

Я вернулся к лавке, но не сел.

— По Кремлю слух идет, — громко объявил я, — что князь Старицкий ум потерял. Землю копает, какие-то «бесовы ягоды» сажает. Шепчутся, что отравить всех хочу. Так ведь, Богдан Яковлевич?

Бельский молчал, сверля меня взглядом.

— Так вот, — я указал рукой в сторону окна, где за стенами дворца был мой экспериментальный огород. — Там посажены «земляные яблоки». Плод заморский, диковинный. Мне доподлинно известно, что в иных землях он людей от голода спасает, когда хлеб не родит. Покойный Государь Дмитрий тоже к новинкам интерес имел, и я, следуя его воле, ищу способы народ от глада уберечь.

По залу прошел гул удивления.

— Но также ведомо мне, — продолжил я, повышая голос, — что если не уметь с ним обращаться, если вершки вместо корешков съесть — то и помереть можно. Яд в нем есть, если ума нет.

Я снова посмотрел на Бельского и улыбнулся самой «доброй» улыбкой.

— Дело это новое, государственное. Речь о спасении народа от глада идет. Кому же, как не главе Аптекарского приказа, в этом разобраться?

— Ты… чего хочешь? — настороженно спросил Бельский. Он чувствовал ловушку, но не видел, где она захлопнется.

— Поручаю тебе, боярин Бельский, взять этот огород под свое личное начало, — припечатал я. — Охрану выставить, чтобы никто не потравился. А главное — изучить плод сей. Как созреет — лично выкопать, проверить, как готовить надобно, чтобы съедобно было. И на себе испробовать.

Зал ахнул, а потом по рядам пробежал смешок.

— Ты мне… в огородники идти предлагаешь? — задохнулся от возмущения Бельский. Его лицо побагровело. — Я боярин родовитый! Я при государе Иване…

— Ты глава Аптекарского приказа! — рявкнул я, перебивая его спесь. — Твоя обязанность — знать, что яд, а что лекарство! Или ты хочешь сказать, что не радеешь о сытости народной? Что тебе зазорно государевым делом заниматься?

Бельский стоял, сжимая посох так, что костяшки побелели. Он попал в вилку.

Отказаться — значит проявить непокорность в деле «государственной важности» и дать мне повод сместить его или начать расследование по Шуйскому.

Согласиться — значит стать посмешищем. Великий интриган, любимец Грозного, будет копаться в грядках и варить суп из корешков, как баба-повариха.

Он оглянулся на Нагих, но те отвели глаза. Они не хотели на дыбу.

— Я… — выдавил он, и голос его сорвался. — Я исполню. Ради блага народного. Проверю твою… траву.

— Вот и славно! — я хлопнул в ладоши, и этот звук в тишине прозвучал как пощечина. — Жду Богдан Яковлевич. Смотри, не перепутай вершки с корешками, а то и впрямь животом намаешься.

В зале кто-то прыснул. Потом еще кто-то. И через мгновение Дума уже не гудела от возмущения, а давилась смехом. Смеялись над важным Бельским, который теперь стал «главным огородником».

А смешной враг — уже не страшный враг.

Бельский развернулся и поклонившись сел на свое место, злой и красный, а следом и Нагие.

— Ну что, бояре, — сказал я спокойно, когда дверь за ними захлопнулась. — Потехе час, а делу время. Вроде ни каких более вопросов нет.

Бояре расходились. Гул голосов затихал в коридорах, сменяясь шарканьем сапог и стуком посохов.

Я проводил взглядом уходящих последними Нагих. Григорий и Михаил шли плечом к плечу, и, уже в дверях, Григорий обернулся. Наши взгляды скрестились.

В его глазах не было ни страха, ни смирения. Там была черная, лютая ненависть и обещание скорой расправы.

«Это была лишь словесная перепалка, — отчетливо понял я. — Настоящие ножи точатся в темноте».

Я выдохнул и тут на пороге возник мой сторож Игнат. Вид у него был озадаченный и немного испуганный.

— Княже… — начал он неуверенно.

— Что еще? — я с стуком поставил кубок на стол.

— Там… монах, княже. Говорит, дело неотложное.

Я нахмурился. Монах?

— Зови.

В палату бочком протиснулся невысокий, инок в черной рясе. Он низко поклонился, не смея поднять глаз.

— Говори, — бросил я.

— Андрей Владимирович, — тихим голосом произнес инок. — Весточку тебе принес. Радостную.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

— Инокиня Марфа, в миру Мария Владимировна Старицкая, тетушка твоя… Прибыла в Москву.

Я вскочил с лавки.

— Вот же ж… Весть радостная, — буркнул я, не зная как реагировать.