В 1841 году китайское судно «Нань Син», шедшее под голландским флагом, отправилось из Кантона в Батавию с грузом фарфора, шелка и чая. К югу от мыса Варелла погода не по сезону испортилась, и корабль долго дрейфовал в юго-восточном направлении, пока, увлекаемый мощными течениями, не разбился о печально знаменитые рифы у скалистых берегов Нуса-Пердо. Воспользовавшись своим древним правом на разграбление затонувших кораблей, султан немедленно послал флотилию маленьких лодок добыть с обломков «Нань Сина» драгоценные товары. Разгневанные колониальные власти Батавии потребовали вернуть груз и велели султану подчиниться голландскому правлению. Его предсказуемый отказ привел к нескольким вооруженным стычкам, а те переросли в противостояние, длившееся два дня. За ним последовали еще пятьдесят лет кораблекрушений, грабежей и нерешительных попыток голландской армии взять остров под свой контроль. На покорение Пердо они бросили не так уж много сил, поскольку на острове не было ни пряностей, ни сандалового дерева. Поросший низеньким кустарником и примечательный разве что своим потухшим вулканом, этот невзрачный остров терялся на фоне своих куда более привлекательных соседей, пока в конце века открытие кайюпутового дерева и слухи об огромных запасах золота снова не привели белых людей к его берегам, и на этот раз они здесь остались. Султан покончил с собой, остров перешел под власть Голландии.

Никто в точности не знает, как остров получил свое любопытное название, которое звучит крайне нехарактерно для (в настоящее время практически мертвого) местного диалекта. По словам французского ученого Гастона Боске, публиковавшего работы о мусульманских сектах восточного архипелага в довоенном журнале «Исламоведческое обозрение», это название произошло от искаженного pieds d'or[10], что указывает на восхищение первых западных путешественников обувью из золотой ткани, которую носили принцы королевского двора в семнадцатом веке, а также на то, что эти исследователи буквально ступали по залежам золота. Однако в свете относительной скудости ресурсов на острове такие объяснения выглядят крайне неправдоподобными (слухи о золотых месторождениях оказались мифом). Не более вероятна, хотя и немного более романтична, еще одна версия: будто бы в начале шестнадцатого века на скалистом побережье потерпели крушение члены португальской разведывательной экспедиции, как это в последующие столетия произойдет и со многими другими мореплавателями. Застряв в сотнях миль от судоходных путей между Малаккой и Китаем, они назвали это место Затерянным островом, Нуса-Пердо, – название сохранилось и по сей день. Эта теория также объясняет, почему в городе есть три торговца с фамилиями Тейшейра, де Соуза и Менезеш, хотя выглядят они как коренные индонезийцы.

Эти легенды – неофициальную историю Пердо – Адам любил больше всего на свете, изо всех сил цеплялся за них, боясь их лишиться. Он знал, почему они так его успокаивают, они показывали причину его инаковости – возможно, в нем тоже текла иностранная кровь. Вот почему он отличался от других детей, вот почему его ненавидели.

Он часто жалел, что у него не жесткие вьющиеся волосы, как у местных мальчишек, и не такое тяжелое квадратное лицо, – эти черты придавали им почти первобытный облик и позволяли лучше переносить резкие перемены погоды. Бывало, если Адам слишком много времени проводил на солнце, предплечья и колени у него начинали саднить, будто натертые мелким песком, а к концу дня становились чувствительными, обгорали совсем как у Карла, – у него была кожа чужака. И тогда он мечтал о темной и толстой коже, как у других детей, чтобы к подростковому возрасту она огрубела и могла защитить его от воздействия солнца и ветра. Он мечтал избавиться от своих прямых волос, узкой челюсти и тонких скул, мечтал не выделяться так сильно.

В течение первого безмятежного года после переезда в новый дом ему не нужно было беспокоиться о других детях – да и вообще ни о чем. Гораздо позже он будет вспоминать этот год со смесью ностальгии и сожаления и испытывать странную томительную печаль, которая считается характерной для жителей юго-востока, хотя Адам и не был оттуда родом. Но правда в том, что его жизнь тогда была простой, блаженной и беззаботной, как бывает только у людей, отчаянно стремящихся к счастью.

Их с Карлом дни протекали идиллически, и они занимались всем, чем мечтают заниматься вместе отцы и сыновья. Мастерили воздушных змеев в форме птиц, которые иногда легко взмывали в небо, но куда чаще после очень короткого полета совершали жесткую посадку, к большому удовольствию Адама и Карла; играли во дворе в такрау[11], и пухлые ступни Адама на удивление ловко били по твердому ротанговому мячу, а Карлу это давалось хуже из-за больной ноги; выдалбливали сердцевину у выброшенных на берег коряг и собирали семена лонгана, чтобы поиграть в чонгкак[12], – эту игру, как объяснил Карл, завезли на эти острова арабские мореходы сотни лет назад; нашли среди вещей Карла старую жестянку из-под печенья, где хранились шахматы, и нарисовали мелом на полу веранды доску, которую приходилось обновлять каждый раз после дождя.

Это, конечно, было спартанское счастье. Карл часто говорил Адаму, что иногда лучше не иметь вещей, особенно ценных, потому что их можно потерять или их могут отобрать, а кроме того, вещи с собой на тот свет не заберешь. Карл не тратил деньги на игрушки и на все, что считал эфемерным и ничтожным. Пару раз Адам застывал перед стеклянными витринами китайского магазина, любуясь яркими машинками и пластмассовыми водяными пистолетами. «Никто здесь не может позволить себе эти игрушки, – говорил Карл, неопределенно махнув рукой в сторону прибрежных деревень, – и тем не менее они счастливы. Нам это тоже не нужно – мы такие же, как все».

И поэтому они обходились более простыми удовольствиями. Адам научился бродить по мелководью, а когда море было тихим, вместе с Карлом заплывал за рифы. Поначалу он держался на воде спокойно, но потом его охватывала паника от необъятности океанского простора и он барахтался, отчаянно пытаясь вернуться к надежному берегу, пока Карл не брал его за руку. Его прежний мир теперь казался пустым и бесцветным, а в этом мире были калейдоскопические рыбы, пурпурные морские ежи и пульсирующие морские звезды; за кораллами таились следы разбитых кораблей, безмолвные остовы, наполненные сокровищами ушедших времен. Позже Карл рассказывал ему о каждом из этих кораблей: один из них перевозил опиум в Китай, другой был списан с британского военно-морского флота, а в самом большом хранились сотни бутылок драгоценного вина из Порту и Мадейры, до сих пор пригодного для питья. Так Адам учил историю Пердо – он узнал об опиумных войнах, католицизме и разрушительной мощи религии, а также о несправедливом завоевании Азии Европой.

Адам решил, что именно этим и будет начинаться и заканчиваться его новая жизнь – в месте, где ему не грозят опасности большого мира, зато открыты все его возможности. Но в один из дней Карл завел разговор о школе.

– Почему ты не можешь учить меня дома, пак?[13] – спросил Адам, стараясь подавить растущее беспокойство. – Что еще мне нужно выучить?

– О том, что тебе нужно выучить, в учебниках не пишут. Тебе нужно жить той же жизнью, что и другие дети твоего возраста, быть как все. Нельзя становиться слишком избалованным.

Но Адам уже знал, что он не такой, как все. Именно поэтому он и оказался здесь, на этом острове, который не был его настоящим домом, с отцом, который совсем не был на него похож.

Другие дети. От одного этого словосочетания ему становилось дурно. Уже почти год он не общался с другими детьми. Он видел их в городе, когда ездил с Карлом за продуктами, но не встречался с ними глазами, избегая этих холодных, суровых взглядов, и ни на шаг не отходил от Карла. Он видел, как они сидели на корточках у обочины, щурясь от пыли, когда машина Карла проезжала мимо. А ближе к вечеру, когда море было тихим и тени деревьев на песке доставали до кромки воды, он иногда видел, как они плещутся на мелководье. Их далекие крики звучали пронзительно и угрожающе.

=♦=♦=♦=

– Не волнуйся, ты такой же, как и остальные мальчики, – сказал Карл, провожая Адама в школу в первый день. Его голос был спокойным, но Адам знал, что Карл сам не уверен в том, что говорит. – Тебе понравится общаться с ровесниками, с другими индонезийцами. А если станет страшно, скажи себе: «Я такой же, как все».

Школа представляла собой однокомнатную лачугу на окраине города – приземистое бетонное сооружение с крышей из гофрированного железа. Адам возненавидел его с самого начала, от одного вида школы его затошнило, перед глазами поплыли цветные пятна, как будто он вот-вот упадет в обморок. (Я такой же, как все.) В маленьком классе было восемнадцать или двадцать детей, все мальчики и только одна девочка, чьи коротко подстриженные волосы делали ее похожей на мальчика. Одну сторону ее лица скрывало родимое пятно – багрово-красное облако, тянувшееся от виска до подбородка. Адаму пришлось долго вглядываться, прежде чем он пришел к выводу, что это все-таки девочка, и она показала ему язык и бросила в него шариком из бумаги. Одноклассники окружили Адама и принялись изучать содержимое его новой холщовой сумки: рабочую тетрадь в светло-желтой обложке, карманный атлас и коробку цветных карандашей. Они вырывали страницы из его книг, складывали из них бумажные самолетики и резкими взмахами запускали в воздух. На глазах у Адама по комнате поплыли кусочки его атласа: розово-зеленая территория Соединенных Штатов описывала в воздухе плавные круги, пока не ткнулась в классную доску и не упала на пол, белизна канадской тундры по дуге вылетела за окно, в пыльный солнечный свет, а безмолвная громада Тихого океана, которую Адам так любил, усеянная островами (Фиджи? Таити?), спланировала на потрескавшийся цементный пол и лежала там в ожидании, когда ее затопчут.

В конце первого дня Адаму не хватило сил проделать весь обратный путь на велосипеде, и на последнем отрезке дороги он толкал его по песку, измученный настолько, что не мог даже плакать. Добравшись до дома, он бросил велосипед на землю и сел на ступеньки, наблюдая, как лениво крутятся, замедляясь, педали. На фоне блекло-голубого неба парили орланы, их крылья подрагивали на ветру. Карл сел рядом и обнял его за плечи. Покачал головой:

– Знаешь, это ведь привилегия.

– Что?

– Сама возможность учиться. Ты видел детей в школе? Как думаешь, из каких они семей?

Из ужасных, хотелось сказать Адаму. Из грязных, злых, отвратительных.

– Из бедных. Их родители фермеры или рыбаки, которые не умеют ни читать, ни писать, и все они вынуждены были заплатить, чтобы отправить детей в школу. Они приносят чиновнику из комитета образования немного денег или пачку сигарет и просят внести имя их ребенка в список, а если денег нет, отдают козу, пару цыплят или рис. Места на всех не хватит, поэтому в школу попадают те дети, за кого платят больше. Мне пришлось сделать то же самое, и я заплатил больше всех, потому что я… Ну, им достаточно было посмотреть на меня, и они уже все решили.

– Потому что ты иностранец?

– Потому что я богатый. Или, по крайней мере, они так думают.

Адам смотрел, как Карл поднимает велосипед; руль и педали были все облеплены песком, который отваливался комьями.

– Дело в том, – продолжал Карл, – что никто из этих людей не может позволить себе отправить детей учиться. Они предпочли бы, чтобы дети были рядом, работали в поле или помогали им в море. А теперь придется платить еще и за форму, за обувь, за учебники. Тогда почему же они платят? Потому что хотят, чтобы их дети умели читать и писать, получили хорошую работу в офисе и ездили по Джакарте на машинах. Может, они этого и не осознают, но они верят в будущее Индонезии.

На следующий день он снова отправил Адама в школу.

Учительница объясняла простейшие правила грамматики и элементарную арифметику. Она заставляла зубрить алфавит и показывала новые слова, записывая на доске короткие предложения, которые никто, кроме Адама, не понимал. Казалось, для нее не имело значения, что почти все в классе или спали, или смотрели покрасневшими глазами в окно на травянистые равнины с почерневшими кучами наполовину сгоревшего мусора, в котором копались тощие козы, вытаскивая из золы полиэтиленовые пакеты.

ГРАЖДАНИН. РЕСПУБЛИКА. ПРЕЗИДЕНТ. РЕВОЛЮЦИЯ. ЗАПАДНЫЕ ИМПЕРИАЛИСТЫ. Я гражданин Республики Индонезия. Президент Республики Индонезия – президент Сукарно. Президент Сукарно возглавил революцию против западных империалистов, которые разрушили…

– Жарко, – прошептал кто-то, – и мне надо домой.

Адам обернулся и увидел, что девочка с родимым пятном, разлегшись на парте, вертит в пальцах сухую пластинку листа кокосовой пальмы. Она лениво мазнула листом по спине Адама.

– Твои родители тоже ждут тебя дома?

Адам кивнул. Вблизи оказалось, что темный участок кожи на ее лице – не родимое пятно, а чернильно-красный шрам, почти гладкий, как галька на речном берегу, и испещренный рубцами сосудов. Она была на несколько лет старше Адама, но не выше ростом, ногти у нее были грязные и обломанные.

– Вообще пока что у меня из родителей только мать, – сказала она.

– Пока что?

– Ага, отец в тюрьме. Не знаю, когда его выпустят. Я сирота! Так мать повторяет, когда на нее находит. Рыдать начинает: «Я вдова! Я никто! Моя дочь сирота! Ох, моя дочь сирота!»

Адам хихикнул. Она была куда смуглее его, но все же немного отличалась от остальных детей и говорила с другим акцентом.

– Меня зовут Ненг. А тебя?

Она пощекотала его шею листочком.

– Адам.

– Мне потом надо будет сходить в управление и забрать рис за этот месяц. Хочешь со мной? Тут рядом. А у тебя велосипед есть. – Улыбка обнажила дырку на месте двух отсутствующих зубов.

– Э-м, не знаю. Отец будет волноваться, если я не вернусь домой.

– Да ладно, это недолго. – Она ласково провела листочком по его щеке и захихикала. – Я знаю короткую дорогу к тому месту, где ты живешь.

К тому времени, как они вышли из школы, небо подернулось серебристо-голубыми облаками и было уже не так нестерпимо жарко, с моря подул ветер, обещая внезапные ливни, которыми славится Пердо. В конце тропинки, ведущей к главной дороге, Адам и Ненг увидели одноклассников, которые ждали их в тени молодого деревца индийского миндаля, сидя на корточках на краю разбитого асфальта.

– Ну привет, дружок, – сказал один из них и встал.

Рубашку он нацепил на голову, завязав рукава на лбу так, что ткань спадала на спину, как у арабских шейхов, которых Адам видел в книгах. Этот мальчик был крупнее остальных, и когда он говорил, его голос ломался, превращаясь из писклявого детского в мужественный хрипловатый и наоборот.

– Это мелкий сирота, который живет с тем европейцем. Ты у него на побегушках, да?

– Нет, – ответил Адам, – он мой отец.

Мальчик запрокинул голову и расхохотался. Вокруг губ у него засохла слюна. Адам заметил, что позади один из его приятелей расправляет на песке черно-красные крылья мертвой птицы, словно пытаясь заставить ее взлететь.

– Ага, конечно. Говно за ним вылизываешь.

Он грубо ткнул Адама в ключицу, тот потерял равновесие и выпустил руль, велосипед упал. Остальные рассмеялись.

– Дохляк, – сказал главарь.

Адам попытался подняться, но ноги у него подгибались, лицо пылало, и он не мог говорить. Голову как будто распирало изнутри, и казалось, что сейчас его вырвет. В ушах стоял сильный шум, какой можно услышать на берегу перед штормом, когда шорох пены заглушает все остальные звуки и лишает ориентации в пространстве. Адам лежал на земле, вяло елозя ногами по медно-красным листьям миндаля. Одноклассники, стоявшие над ним, выглядели размытыми, колеблющимися, как будто их сотрясали порывы ветра. Он задрожал.

Я такой же, как все, я такой же, как все, я такой же, как все, пожалуйста, я такой же, как все…

– Короче, – раздался в ушах хриплый голос не то мальчика, не то мужчины, – кем бы ни был тебе этот белый, он богатый. Купит тебе другой велосипед. А мне нравится этот.

Вокруг задвигались ноги, и Адам услышал, как звякнула цепь. Кто-то дернул за лямку его сумки, и та легко отделилась от его тела, словно больше не хотела ему принадлежать.

– Хватит! – крикнула Ненг. Она подхватила Адама под мышки и привела его в сидячее положение. – Это нечестно. Брось велосипед – или по яйцам врежу.

– Ой, вы только гляньте, кто тут раскудахтался, – произнес хриплый голос. – Что, будешь защищать этого размазню? Да он же мелкий! Ножки вон маленькие, толстые. Он не стоит того, чтобы из-за него тебя избили. Правда же, пацаны? – Теперь голос был тверже, в нем звучала угроза.

– Он хотя бы умеет читать и писать. Ты вон почти взрослый, а читать не можешь. – Ненг пыталась поднять Адама, но ноги его по-прежнему не держали.

– Себе велосипед хочешь, да? – Не то мальчик, не то мужчина шагнул к Ненг, он был почти вдвое крупнее ее.

– Просто оставь его в покое.

Главарь поколебался не больше секунды и отвесил Ненг сильную пощечину.

– Сама-то не из наших, – сказал он. – Грязная уродина.

Ненг не шелохнулась, как будто и не почувствовала удара.

– Ты там поосторожнее, Йон, – тихо сказал мальчик помладше. – Она мадурка. Ты же знаешь, какие они.

– Да плевать, – прохрипел старший. – От этих пришлых одни неприятности. Они отбирают нашу землю. Отец говорит, скоро они погонят нас с нашего же острова и нам жить будет негде. Их станет больше, чем нас! Отцу это все осточертело. Он говорит, надо время от времени преподавать им урок.

– Да ладно, бери велосипед и пошли. Нечего с мадурцами связываться. Только хуже будет.

– Она всего лишь девчонка. Отец говорит, мадурки все шлюхи. Чем быстрей мы покажем, кто здесь главный, тем лучше.

Адаму кое-как удалось привстать, подволакивая одну ногу, и тут Ненг быстрым и ловким движением подняла колено, и оно с громким чавканьем врезалось главарю в промежность. Тот осел на землю и попытался закрыться рукой, но тщетно. Ненг возвышалась над ним и продолжала бить его в то же самое место, иногда надавливая ему на пах всем своим весом, как будто тушила сигарету. Его крики заглушили звон в ушах Адама, и тошнота отступила, его словно окатили холодной водой, так что он смог медленно подняться. Мальчики отодвинулись, Ненг уселась на велосипед и затрезвонила звонком.

– Давай, – весело сказала она Адаму, как будто ничего не случилось, и похлопала по раме перед собой: – Садись сюда, а я поведу. Ладно? Вот и отлично. Поехали!

С воды дул свежий ветер, в котором чувствовался намек на приближающийся дождь. Солнечный свет, рассеянный облаками, играл на волнах, и оттого море выглядело кое-где спокойным, а кое-где мрачным и таинственным. На Пердо, где малейшее изменение погоды разительно меняло облик острова, такое бывало часто. Когда безжалостное солнце стояло высоко, сама возможность дождя представлялась нелепой, а в дождливые дни, когда вода пропитывала все насквозь, казалось, что даже если солнце появится снова, оно никогда не просушит землю. Но были и другие дни – такие, как сегодня, когда в воздухе ощущались одновременно и пыльная сухость, и густая влажность.

Ненг достала из кармана банан, почерневший и слегка раздавленный, так что из кончика, оторванного от грозди, проглядывала мякоть.

– Вид у тебя усталый, – сказала она, протягивая банан Адаму. – Съешь. Станет лучше.

Банан оказался очень спелым, мягким и сладким. Адам торопливо сжевал его и вытер липкие пальцы о шорты. Может, дело было в свежем ветерке, а может, в его воображении, но дрожь в груди начала утихать, сердце – успокаиваться. Он поморгал, потому что в глаза попала пыль, и отвернулся от ветра. Теперь лицо Ненг было совсем близко, и он видел крошечные изъяны, тонкие заломы кожи на ее шраме. Она улыбнулась и показала ему язык, совсем как в тот первый день. Начинался дождь, первые тяжелые капли скатывались с листьев им на головы.

– Уже поздно, – сказала Ненг. – И выглядишь ты плохо. Думаю, тебе домой надо. Мы как раз недалеко от того места, где ты живешь.

– Но я хочу с тобой – ну, помочь тебе забрать рис.

Велосипед затормозил, и Адаму пришлось спрыгнуть на землю.

– Ничего, я и одна справлюсь. Твой отец будет волноваться. Да и ты замученный совсем. Не хочу оказаться виноватой, а то я и так во всем виновата.

Она передала ему руль велосипеда и зашагала прочь от побережья в сторону холмов. Дождь уже хлестал в полную силу – настоящий ливень, который не прекратится еще по меньшей мере час, а то и два. Адам ощутил внезапную панику, представив, что сейчас останется один, и заторопился следом. Она развернулась:

– Если пойдешь за мной, я и тебе по яйцам врежу.

Он смотрел, как она шлепает по лужам, дождь превратился в плотную мутную завесу, и через несколько секунд Ненг скрылась из виду.

Крутя педали, Адам чувствовал, как струйки стекают по лицу и шее, вскоре он был мокрый с головы до пят. Время от времени порыв ветра швырял капли ему в глаза, и Адаму приходилось сбрасывать скорость и усиленно промаргиваться, чтобы понять, куда он едет; парусиновые туфли промокли насквозь, ноги стали липкими, между пальцами забилась грязь. Но холодно ему не было, и он больше не чувствовал усталости. Забавно, подумал он, но ему уже и не страшно думать о том, что будет завтра.

– Где тебя носило, сынок? – воскликнул Карл, бросаясь ему навстречу с огромным полотенцем, которое он держал на вытянутых руках, как рыбаки держат сети, перед тем как забросить их в море.

– Нигде, – ответил Адам, пока Карл энергично вытирал его волосы. – Я просто ехал медленно. А то… дождь же.

Утонув головой в сумраке полотенца, Адам и сам почувствовал, как неубедительно это прозвучало. На мгновение он заколебался, не рассказать ли Карлу обо всем. Он понимал, что совершает что-то неправильное. Надо делиться с Карлом всем, потому что Карл сам так поступает; Карл приютил его и разделил с ним свою жизнь, так почему же Адам не может сделать для него такую маленькую вещь? А еще он понимал, что если и рассказывать Карлу, то сделать это надо немедленно, иначе будет поздно. Две, три, четыре, пять секунд. Время было упущено.

Адам не ощущал за собой никакой вины. Теперь, когда удачный момент прошел, ему казалось, что он не сделал ничего плохого. Карл снял полотенце с его головы, набросил ему на плечи, и теперь оно ниспадало складками, как плащ. Он глядел на Адама не мигая, в ожидании объяснений, но Адам просто смотрел на темное море.

– Пойди сними мокрую одежду, – сказал Карл.

На следующий день Ненг ждала его в тени деревьев, недалеко от того места, где главная дорога сворачивала в сторону города; грунтовая же, ведущая к школе, отходила от главной под углом и исчезала в кустах.

– Давай не пойдем в школу. Лучше прогуляемся. Дождя сегодня не будет, – объявила Ненг, щурясь от солнца.

Они оставили побережье позади и поехали по засыпанной гравием тропке, которая уходила к холмам, а когда тропка стала слишком крутой, спрятали велосипед за кустами и пошли пешком. Грубая земля похрустывала под ногами, черный вулканический песок прилипал к босым ступням Ненг, обволакивая пальцы, как деготь. Она не умолкала, показывая Адаму то стайку порхающих вдалеке ярко-зеленых попугаев, похожих на гигантскую саранчу, то валун в форме ладони с отрубленными пальцами, то коралловые рифы, которые с высоты казались картой, огромным водным атласом.

Она рассказала ему и о себе. Ее отец, весело призналась она, сидит в тюрьме, потому что убил человека. Не то чтобы убил, но человек, с которым он сцепился, погиб, хотя это вышло случайно. Отец Ненг просто ударил его, только и всего, ну ладно, ударил довольно сильно, даже ее мать так говорит, но не он же один виноват. Там вообще-то куча народу дралась, это была обычная уличная драка у прилавка торговца рисом, у того, который рядом с часовой башней. Но ее отец единственный, кто до сих пор в тюрьме. А все потому, что он мадурец. Это совсем несправедливо. Он же даже не хотел оставаться на этом острове.

– Тогда зачем вы приехали сюда?

Адам не мог вспомнить, где находится Мадура, но, кажется, она была где-то очень далеко. Он попытался вспомнить уроки с Карлом, когда тот показывал ему все крупные города и острова Индонезии.

Ненг нахмурилась и пристально вгляделась в Адама, сощурив глаза, как будто заметила у него на лице грязь.

– Боже, какой же ты безмозглый. Нас сюда переселили. Мы уехали не по своему желанию, как и все остальные.

На Мадуре у них не было ничего – это перенаселенный остров, где слишком мало коров, слишком много людей и не хватает ни еды, ни работы. Им пообещали работу там, где мало людей и много земли. Правительство объявило о строительстве новой шахты по добыче пемзы, туда требовались рабочие, и им, возможно, выделили бы немного земли в собственность. Правда, ее родители даже не знали, что такое пемза. Не волнуйтесь, успокоил их тот чиновник, мы будем выдавать вам рис каждый месяц, а ваши дети пойдут в школу. Но шахту так и не открыли. Землю им никто не дал, а зачастую не давали и риса. Они прожили на Пердо три года, и никакой работы так и нет.

– А ты? – спросила Ненг. – Откуда ты?

Адам пожал плечами и огляделся в надежде снова увидеть попугаев, но их не было.

– Извини, – сказала она, дотрагиваясь до его локтя. Шрам занимал всю щеку, и казалось, что она улыбается только одной половиной лица. – Я забыла, что ты сирота.

– Неважно, – улыбнулся он.

Но про себя подумал: вообще-то важно. Почему он не знает, из какой части Индонезии он родом? На каком диалекте говорили его родители? Даже сироты не появляются из ниоткуда. Дело не в том, что он так и не осмелился спросить Карла, а в том, что ему это и в голову не приходило. Он мало знал о своем прошлом и еще меньше им интересовался, и до сих пор его ничего не смущало. Так почему же сейчас это незнание начало его тревожить? Он вдруг почувствовал себя виноватым, что прогуливает школу втайне от Карла.

– Пошли, – позвала Ненг, переходя на бег, – я хочу тебе кое-что показать.

Когда они миновали деревья, луг сменился каменистой равниной, поросшей кактусами и низеньким кустарником, вдалеке высился темный пик потухшего вулкана. Ненг исчезла среди камней, и, догнав ее, Адам увидел, что она забралась в естественную нишу в скале, где можно было укрыться от солнца и дождя, – углубление такой идеальной формы, что оно казалось созданным руками человека.

– Вот, гляди, – сказала Ненг, показывая на целую кучу припрятанных в нише вещей. Она взяла маленькую расческу из розового пластика и провела ею по своим торчащим в разные стороны волосам. – Я нашла ее на дороге, она просто лежала и ждала меня.

– Но это же воровство, – отозвался Адам, повторяя то, что однажды слышал от Карла.

– Глупости. Если что-то выбросили, значит, хозяину оно больше не надо, и тогда любой имеет право это забрать. А ты дурак.

Она показала ему другие свои находки: маленький жестяной мотоцикл, начинающий ржаветь в тех местах, где с него облупилась краска; треснувшее зеркальце; книгу в потертой бумажной обложке с огромной морской рыбой, на которую готовился напасть ныряльщик с ножом (там было и название на немецком, но Адам не мог его прочесть); куклу с голубыми глазами и темными завитыми ресницами. Нарисованные белокурые волосы напоминали шрам, смотрелись как дефект. Ненг взяла куклу на руки, словно настоящего младенца, и стала укачивать, прижав ее головку к своему лицу. Она сидела скрестив ноги, лицом к выходу из крохотной пещерки. Над кронами низких деревьев виднелись бурые равнины и далекое море.

– Здесь меня никто не найдет, – сказала она. – Это мое секретное место.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку, и он почувствовал тяжелый запах нестираной одежды и немытой кожи. Он покраснел и слегка отстранился; прикосновение ее губ было странным, сухим и горячим, и ему это не очень понравилось. Она хихикнула и потеснее прижала к себе куклу.

С тех пор они каждый день прогуливали школу, катили на велосипеде, пока хватало сил, или шли вглубь острова. Бродя по южному побережью, они забирались на вершины крутых, поросших папоротником утесов и видели обломки кораблей, торчащие из пенящейся воды; в лесу на холмах их застал ливень, а потом за ними погнались дикие козы; в высохшем русле реки они нашли гигантские камни, которыми славится Пердо, – древние валуны, исчерченные обрывками повторяющихся слов на незнакомом языке, которые Адам срисовал в тетрадь, чтобы позже выяснить, что они испанские (и совершенно бессмысленные: «сон» и «сумасшедший»). Они встретили группу ученых, которые собирали образцы горных пород неподалеку от того места, где жил Адам, эти ученые собирались строить шахту, но не уточнили, какую именно. Один из них, американец, дал Ненг и Адаму по три доллара и старую футболку с надписью «БЕРКЛИ». Ненг сказала, что она должна достаться Адаму. Ей футболка не нужна, она и так счастлива, и не из-за денег, а потому что ее отец наконец-то, НАКОНЕЦ-ТО получит работу на шахте. Она постоянно повторяла это Адаму, пока они ехали домой. Она оборачивалась, строила ему рожицы, и велосипед начинал петлять туда-сюда. Над ними медленно тянулась к югу стая птиц – трепещущие черные треугольнички на фоне бело-голубого неба. Адам сказал, что они, наверное, летят в более прохладные места, в Австралию, а Ненг спросила, с чего он это взял. Он не знал, что это за птицы, и тем более не знал, что это их последний разговор с Ненг.

На следующий день она не ждала его у поворота, а когда он пришел в школу, ее там не было. Он начал спрашивать о ней, и все говорили: ну да, девочка с Мадуры, ее родители уехали на Яву или куда-то там еще, кто их знает, такое бывает сплошь и рядом, они же не местные, так зачем им тут оставаться?

Адам продолжал ходить в школу, но без Ненг все изменилось. Если в последнее время он спал спокойно и крепко, то теперь ночи снова стали тревожными. Ощущение пустоты, которое то и дело будило его, стало возвращаться чаще и с большей остротой, чем раньше. Адам повисал посреди ничего, вздрагивал и просыпался, судорожно дергая ногами. Открывая глаза в темноте, он думал, что видел во сне брата, но образ Джохана не запечатлевался в памяти, и тогда он понимал, что ему, как всегда, не снилось ничего. Ему просто померещилось, что он видел Джохана, – это был сон о сне. Раньше он думал, что победил свой страх, но это оказалось неправдой. Он подходил к окну и смотрел в чернильную тьму, на силуэты деревьев на фоне ночного неба, и его немного успокаивало осознание того, что он не в Старой жизни с ее неизвестными ужасами, а в Новой жизни с ужасами известными и куда менее ужасными.

Однажды утром он обнаружил на полу своей комнаты большую коробку, обернутую в цветную бумагу с узором в виде галстуков-бабочек и обычных бабочек. На бумаге были заломы, как будто она очень долго лежала сложенной.

– С днем рождения, – сказал Карл, появляясь в дверях.

Адам вдруг понял, что не знает, когда у него день рождения. В приюте никто ничего не отмечал – по крайней мере, он такого не помнил.

– Я не знал, когда у тебя день рождения, поэтому решил, что впредь мы будем отмечать его в годовщину твоего появления в этом доме.

Адам и не подозревал, что провел здесь целый год, – казалось, что с тех пор, как он приехал, прошло всего несколько минут.

– Зачем? – спросил Адам, когда Карл закрыл ставни и дверь.

Утро было пасмурное, моросил дождь, туман с моря держался дольше обычного.

– Увидишь, – ответил Карл, ставя коробку на кровать Адама. – Давай, открывай.

Адам принялся нервно отдирать оберточную бумагу, и вот показалась картонная коробка с потертыми и истрепанными краями. На ней была изображена кудрявая женщина, которая весело опрыскивала подмышки дезодорантом. Губы у нее были подведены алой помадой в тон алому платью, а в волосах алел цветок.

– Это просто коробка, – сказал Карл, забирая ее у Адама. – Я тебе покажу. – Он сунул руку внутрь и достал что-то похожее на стеклянный шар, но не совсем шар. – Это волшебный фонарь. Сейчас увидишь, как он работает.

Он включил настольную лампу и поставил на нее фонарь. Внезапно стены комнаты Адама растворились и он оказался в северном лесу. Буфет окружили заросли островерхих деревьев, и из-за них появился красивый светловолосый юноша верхом на лошади, он скакал по желтой вересковой пустоши. Над всадником вращалось залитое солнцем золотистое небо, расчерченное причудливыми облаками. Был там и замок медового цвета, но картинка была отсечена по кривой линии и переходила в жемчужную пустоту.

– Извини, просто в этом месте в лампу вставляется диск.

Карл взял фонарь и начал что-то в нем поправлять. На мгновение в комнате Адама снова воцарился глухой сумрак, но потом сон возобновился. На башне половинчатого замка стояла белокурая принцесса в голубом платье, умоляя юношу прийти к ней.

– Это Голо, – сказал Карл. Он устроился на полу, заложив руки за голову, и смотрел в волшебное небо. – А прекрасную деву зовут Женевьева. Красивая же, правда?

Адам кивнул. Он лег на кровать и стал любоваться небом. Дождь тихо барабанил по крыше, вдалеке слышался слабый шелест прибоя.

– Когда-то этот фонарь принадлежал мне, – продолжал Карл. – Я был примерно твоего возраста, а может, даже младше. К тому времени мы уже уехали из Индонезии и жили в Гааге. Мне было трудно засыпать, и каждый вечер повторялось одно и то же. Няня-голландка заходила ко мне и зажигала волшебный фонарь. Мне очень нравился Голо, и я мечтал стать как он. Я лежал в постели, надеясь, что придет мать и поцелует меня на ночь. Я представлял, как она говорит: «Хорошо, малыш, я поцелую тебя в последний раз, как Женевьева, но потом ты должен заснуть». Она так ни разу и не пришла, но у меня хотя бы был волшебный фонарь, и от этого было легче.

В тот вечер Адам проглотил свой праздничный ужин, состоявший из мясного хлеба и жареной картошки, как можно скорее. Потом забрался в постель, выключил свет, и его комната снова превратилась в зачарованный лес. Он подумал о Ненг, о том, как она попыталась поцеловать его; он знал, что она никогда не вернется. На него накатило горькое оцепенение, которое казалось знакомым, словно осталось от его Прошлой жизни в приюте, и он понимал, что должен стряхнуть его, пока оно не овладело им полностью. Он глубоко вздохнул и медленно сосчитал от одного до десяти. Этому чувству не было места в его Новой жизни.

– Спокойной ночи, сынок, – сказал Карл, открывая дверь и разламывая лес. – Я знаю, тебе непросто, но помни, что нам очень повезло. Надеюсь, у тебя был хороший день рождения.

Адам кивнул, и Карл выключил свет.

– Подожди, – тихо окликнул его Адам в темноте. – Какое сегодня число? Когда у меня день рождения?

Карл остановился в дверях.

– Семнадцатое августа.

Позже Адам узнал, что семнадцатое августа еще и День независимости. В его день рождения по радио всегда передавали бравурные песни и речь президента, и Карл настаивал, что ее надо послушать. На окна вывешивали красно-белые флаги, а вечером устраивали застолья и танцы, которые продолжались до поздней ночи. Перед тем как лечь спать, Адам включал свой волшебный фонарь и смотрел на кружащиеся пейзажи, ставшие ему такими близкими, слушал далекий смех и вдыхал слабый аромат жареного мяса и дыма от углей, который приносил морской бриз.

Нет, думал Адам, он не такой же, как остальные мальчики.

=♦=♦=♦=

Помедленнее, Джохан, помедленнее.

Они неслись по безмолвному городу, и неоновые всполохи окрашивали ночь электрическими соблазнами.

КИСКА $$$ ШАНХАЙСКАЯ МЕЧТА ГРЕЗЫ КОПАКАБАНЫ ДЕВОЧКИ ДЕВОЧКИ ДЕВОЧКИ.

Пожалуйста, Джохан, притормози, – попросила Фара. – Ты когда-нибудь убьешься, если будешь так ездить.

Темные перекрестки он пролетал на красный, даже не глядя. Он никогда не обращал внимания на другие машины, он вообще ни на что не обращал внимания.

Не волнуйся, – сказал он, – все нормально, уже поздно, машин нет.

Он вел, запрокинув голову, словно в лицо дул ветер, но в этом городе никогда не было ветра.

Черт, – пробормотал Боб на заднем сиденье, – вот это круто.

Он вжался в сиденье, когда они промчались по перекрестку с круговым движением, новые шины «мерседеса» взвизгнули. Фара вцепилась в дверцу и повторила:

Пожалуйста, Джохан, ради бога.

Впрочем, она знала, что с ним бесполезно разговаривать, когда он в таком настроении.

Джохан, ребята, слушайте, – сказал Боб. – Давайте съездим к реке и посмотрим, как дела у девочек. Пятница, вечер, там все мак-нья[14] будут. Поехали, а?

Нет, – возразила Фара. – Я не хочу. Джохан, пожалуйста.

Да ну, сестренка, чего ты сразу. Весело же будет. Что скажешь, Джохан? Все знают, что у них лучшие сиськи в городе. Хочу посмотреть на их коротенькие платьица, которые даже задницу не прикрывают, они прямо ух.

Джохан улыбнулся и пожал плечами. Ладно, почему бы и нет.

Они сбавили скорость, свернули с хорошо освещенного широкого шоссе в один переулок, потом в другой и наконец выехали на длинную узкую дорогу, тянувшуюся вдоль мелкой грязной речки, которая вообще была похожа не на реку, а скорее на полосу жижи между двумя огромными илистыми отмелями.

Выруби фары, Джохан, быстро.

«Мерседес» тихо полз вперед, мотор работал почти бесшумно. В густой тени под старыми дождевыми деревьями шевелились какие-то тени. Вдоль дороги было припарковано несколько машин, но трудно было определить, есть ли в них кто-нибудь.

Вы только гляньте на эту цыпочку, – сказал Боб, высовываясь из окна.

Девушки появились из темноты, кто поодиночке, кто парами, держась за руки, и плавной походкой направились к машине. Они были самые разные – китаянки, малайки, индианки и даже те, кто родился мужчинами, – но в вечной ночи, царящей на этой улице, они все были просто девушки.

Какие из них настоящие, а какие нет? – спросила Фара. – Я никак не могу определить.

Аду, ты и правда глупая, да? – Боб хихикнул. – Ты о чем?

Я имею в виду, кто из них действительно девушки? Только не говори, что ты знаешь, кто, ну…

Трансвеститы? – вставил Джохан.

Да, парни, которые притворяются девушками.

Это так важно? – Джохан рассмеялся. Сегодня вечером смех у него был холодный, злой. Фара не любила, когда он становился таким. – Зачем тебе это знать? Только не говори, что хочешь с кем-то из них уединиться.

Ты мерзкий.

Это не парни, которые притворяются девушками, – сказал Джохан, – это парни, которые и есть девушки. Некоторые из них уже даже не парни, а настоящие девушки… такие же, как ты.

Фара покачала головой:

Не говори так, они не как я.

Ух ты! – воскликнул Боб. – А ну-ка, девочка, покажи нам свои тетек[15].

Самые красивые дальше, у того «остина» под большим деревом, – сказал Джохан.

Он остановил машину. Их окружили девушки, не меньше десятка. Они поняли, что это не полиция, и больше не боялись. Пара девушек прошлись перед «мерседесом», покачивая бедрами и взмахивая длинными блестящими волосами. Гладкие мускулистые ноги, туфли на высоком каблуке, на плечах маленькие сумочки, расшитые бисером.

Эй, мальчики, – кричали они, – какая у вас крутая машина! Идите сюда, посмотрите, что у мамочки есть!

Ну ладно, – сказал Джохан и вышел из машины.

Твою ж… Сестренка, останови его! Да он рехнулся!

Джохан, вернись, вернись, – взмолилась Фара, – это опасно.

Но он уже успел отойти на некоторое расстояние, шагая, как всегда, бодро и пружинисто, засунув руки в карманы.

Джохан.

Голос Фары превратился в отчаянный шепот. В темноте раздался звук ее шагов – она побежала за ним. Он не оглянулся. Он знал, что впереди осыпающаяся кирпичная стена как раз такой высоты, чтобы за ней могли спрятаться двое, если сядут на корточки. И у этой стены будет девушка, всегда одна и та же девушка.

Привет, – сказала эта девушка. – Привет, красавчик.

Она была не высокой, но и не маленькой, одного роста с Джоханом. У нее были узкие плечи и крепкие бедра, и она никогда не прятала лицо под толстым слоем пудры, в отличие от других.

Давненько я тебя не видела, – продолжала она, закуривая «Винстон». – Где ты был?

Да так, то тут то там.

Твоя новая подружка?

Нет, сестра.

Хорошенькая.

Вообще-то она мне не родная сестра. Фара, это Реджина, Реджина, это Фара.

Здравствуйте.

Здравствуй, принцесса. – Реджина глубоко затянулась сигаретой. Та сверкнула, как драгоценный камень, и через пару секунд снова потускнела. – Слушайте, детишки, рада вас видеть, но у меня дела. Ты же знаешь. Копы уже были здесь сегодня вечером, облапали девчонок и отобрали наши деньги, так что…

Да, конечно. Еще увидимся.

Кто это? – прошептала Фара. – Боже мой, Джохан. Пожалуйста, не говори, что ты встречаешься с проститутками.

Он слегка повел плечами в темноте, как будто пожимая ими, но не совсем. Когда они шли мимо «остина», оттуда выбралась девушка, отбрасывая волосы с лица. Браслеты на ее запястье зазвенели металлической симфонией, но тут машина резко завелась, ярко вспыхнули фары, и в мазнувшей по дороге полосе света заметались разбегающиеся люди, а потом все снова погрузилось в темноту.

Черт, – раздался чей-то баритон, – я думал, это опять копы, а теперь у меня прическа испорчена.

Прическа? Этот топи келедар ты называешь прической? Радость моя, это шлем, в следующий раз просто сними его.

Вы куда пропали? – спросил Боб. – Поехали отсюда. – Он как-то притих, сидел, скрестив руки и спрятав ладони под мышки, будто от холода. – Я хочу домой. Я устал.

Нет, – сказал Джохан. – Пока рано.

«Мерседес» вынырнул из переулка и снова ожил.

Некоторое время спустя, когда фонари на улицах погасли, а воздух, врывающийся в окна, перестал казаться горячим и липким, Джохан спросил:

У тебя когда-нибудь возникало такое чувство, Фара?

Какое чувство?

Что твоя жизнь тебе не принадлежит. Что ты не можешь ею управлять.

Нет. Это как?

Ты когда-нибудь чувствовала, что твоя настоящая жизнь не здесь, будто кто-то украл ее и увез куда-то далеко?

Фара посмотрела на него и покачала головой:

Нет, Джохан, мама сказала, что нам нельзя об этом говорить. Поехали домой.

Нет, – ответил Джохан. – Куда угодно, только не домой.

Это был молодой, стремительный город, где не хотелось спать, не хотелось останавливаться. Здесь не было прошлого, только настоящее. Вчерашний день оказывался всего лишь сном, прошлая неделя забывалась, последнего месяца вообще не существовало. Все ночи казались одинаковыми. Жизнь начиналась заново в шесть тридцать и шла по кругу, как стрелки часов. Выхода не было. Так здесь было всегда.