Сон из неисчезающих: вспомнить можно, забыть нельзя.

Какой год, не знаю. Едва сошли с железной дороги «Серов – Полуночное», где это, не знаю. Из теплушки перегружены в полуторку с откидными бортами. В пути стерегут солдаты – форма незнакомая, штыки на винтовках. Говорят по-русски, равнодушно матерятся. Лай собак, собак не вижу. Вьезжаем в ворота, на каких лозунг «Добро пожаловать в Ивдельлаг», что это, не знаю, м-да.

Вновь прибывшие на ветру жмутся в стайку. Промозгло. Снежный цвет слепит глаза. Оглядываю бараки, вышки с часовыми, транспаранты, в колючей проволоке ограждения. Назади запутавшихся красных тряпок корабельный лес под мёрзлым солнцем. Тени от вышек падают крестом на землю. Из барака в барак идёт шеренга строем и с песней.

Поприветствовав мужичков на приступочке конторы, спрашиваю: «Кто те двое, военный и женщина?» Показалось, будто видел их где. Военный, на кого показываю, видный мужчина, резко обрывает разговор, походочкой списанного матроса направляется в сторону вновь прибывших, будто слышит, что им интересуются.

– Бутыр, помощник коменданта, – сипло отвечает один с завалинки, грызущий мёрзлый сухарик. – Осинкин Влас Никанорыч.

Смуглая, поперёк себя шире бабища окликает военного, тот останавливается. К ним подходит другая баба, длинная, как слега. Бабы, видно, повздорили. Длинная просит защиты и вроде бы побеждает в споре. Но последнее слово не за ней; ветер уносит, не слыхать, только по губам её противницы читается: с-с-сука. Прости меня, Господи! Длинная что-то кидает под ноги военному. Широкая поднимает, кидает в длинную. Длинная визжит, уворачивается, снова кидает. Военный отскакивает. И бросаются они будто тельцем младенчика, а тот уже и посинел.

– В живопырке две начальницы – Лушка-половник и Манька-горлодрай, баруля евонная, – говорит тот с завалинки, дожевав сухарь. – Дярутся… да Манька обныкновенно побеждает. Она и бутыра инда побивает.

Мужики, не открывая ртов, скупо смеются, как щерятся, – им шутить не положено. Новенькие переминаются, дуют на синие пальцы, пытаясь согреться. Бабы перебрасывают тельце и переходят ближе к конторе. Военный орёт на обеих. Ветер уносит смысл, оставляет зычность. Вижу, как по воздуху летит ощипанный гусь и приземляется к ногам военного.

– То он с буфером под глазом, то она. А вы пёстрые?

– Да, кто откуда… М-да…

Второй мужичок, молчаливый, поднимается, протягивает руку:

– Урванцев. Тут с Нижнего есть? А из Москвы есть кто?

Жму руку. Не успеваю ответить.

– Адья, бутыр!

Сидевшие на корточках встают, бычки тушат. Стайка новеньких вытягивается в шеренгу. И я встаю в строй. Но опрометчивость толкает сделать шаг навстречу приближающемуся помкоменданта.

– Влас Никанорыч!

– А-а-а, новенький. Статья?

– Пятьдесят восемь, десятая.

– Церковник?

– Священник.

– Так… контрреволюционная агитация по подрыву Советской власти. С привлечением масс – как отягчающее…

– Служба же. Прихожане. Паства. Долг, так сказать…

– Ну, излагай.

– Знавал в одном доме в Яузском околотке истопника Асинкина. Не вы ли будете?

Влас Никанорыч приподнимает ушанку, приглаживает косую чёлочку и, ласково улыбнувшись, отвечает:

– Тот из Асинкиных, должно быть. Не я, не я то исть, Осинкины мы. Ну, как она там, Москва-то?