1988 год подарил нам, пожалуй, самый культовый для русского рока фильм – криминальную драму “Игла”. Автором ее стал известный до той поры лишь в узких кругах ученик Сергея Соловьева Рашид Нугманов. Головокружительный успех картине принес не только свежий режиссерский взгляд молодого и дерзкого художника, но и выбор актера на главную роль: звездой фильма стал последний герой русского рока Виктор Цой. Вместе с ним в картине снялись Марина Смирнова, Петр Мамонов и Александр Баширов. Сценарий (первоначальный!) написали Александр Баранов (позже он будет работать над бекмамбетовскими “Елками-2”) и Бахыт Килибаев.

Главный герой по прозвищу Моро возвращается в Алма-Ату и обнаруживает, что его бывшая подруга подсела на наркотики. Он решает отвратить ее от этого пагубного занятия и, взявшись за дело, попутно вступает в противостояние с наркомафией. И по сей день для многих остается открытым вопрос, чем же для Моро заканчивается эта история. Ниже мы попытаемся разобраться в дальнейшей судьбе героя-одиночки.

Для Рашида история создания картины начинается летом 1987 года. Закончив 3-й курс ВГИКа, будущий режиссер ленты приехал на каникулы домой в Алма-Ату. Отгуляв положенное время, студент в августе собрался уже было возвращаться в Москву, но тут его внезапно вызвали к главе объединения "Казахфильм”.

Дело было вот в чем. За несколько месяцев до того на киностудии был запущен проект, носивший название “Игла”. Режиссером был назначен Аманжол Айтуаров. Однако, сделанные им и его съемочной группой кинопробы совершенно не устроили худсовет “Казахфильма”, и руководство студии приняло решение менять режиссера.

Нугманова сочли тем, кому можно было перепоручить работу над фильмом. Рашид был удивлен таким развитием событий: сам он рассчитывал снять собственный полный метр только после окончания ВГИКа. Впрочем, как он сам позже объяснял случившееся, репутацию знатока наркоманской тематики он получил благодаря своей ленте 1986 года «Йя-Хха» – вероятно, в глазах киночиновников все герои фильма были сплошь наркоманами.

Правда, столь заманчивое предложение имело подвох. Ощутимую часть заложенного на фильм бюджета и отведенного времени уже успел освоить предыдущий режиссер. Новому же предстояло довольствоваться лишь оставшимися средствами и временем.

В распоряжение Нугманова поступало 190 тыс. рублей (в эту сумму, к слову, он успешно уложился) и полтора месяца на подготовку к съемкам.

Рашид дерзновенно согласился на это авантюрное предприятие. Но поставил казахстанскому киноначальству три условия. Первое касалось подбора актеров.

За три года обучения во ВГИКе Нугманову удалось выработать свой стиль работы с непрофессиональными актерами. В многочисленных этюдах, которые ему и его сокурсникам приходилось ставить в рамках обучения, они сперва задействовали друг друга, а затем и просто знакомых со стороны, не имевших никакого отношения к актерской профессии. При такой ситуации об использовании системы Станиславского речи быть не могло. Главное, что было нужно – добиться, чтобы человек на сцене или на площадке чувствовал себя органично. Нугманов полагал, что этого проще всего достичь, если между режиссером и актером существуют дружеские отношения: так возникает необходимое доверие, благоприятствующее раскрепощению человека в роли.

Вместе с тем, опыта взаимодействия с актерами-профессионалами у молодого режиссера не было вовсе. И когда поступило предложение снимать “Иглу”, времени оставалось так мало, что подготовка к работе с обученными актерами уже не вписывалась в график.

Все вышеизложенное и обусловило первое требования режиссера: на главные роли он позовет своих друзей, не имеющих отношения к актерской профессии. Надо заметить, вдобавок ко всему эти друзья еще и находились на дурном счету у КГБ.

Вторым условием Нугманова было привлечь в качестве оператора своего родного брата Мурата – в ту пору тоже студента 3-го курса ВГИКа.

Третье условие закономерно вытекало из первого. Опираясь на свой предыдущий опыт, Нугманов был убежден, что непрофессиональным актерам сценарий противопоказан. Попытки зазубрить текст, не имея должных навыков, непременно приведут к полному провалу. От таких актеров режиссер ожидал, что они просто останутся в кадре сами собой. И поскольку четкое следование сценарию попросту парализовало бы в этом случае работу, молодой режиссер объявил, что оставляет за собой право вольной трактовки истории, подготавливая таким образом пространство для импровизации на съемочной площадке.

Впрочем, один из сценаристов “Иглы” Бахыт Килибаев несколько иначе рассказывает о причинах замены режиссера и появления на проекте Нугманова. По его словам, камнем преткновения стал именно сценарий. Первый режиссер переписал его по своему, но сценаристам новый вариант сильно не понравился. Тогда фильммейкер заявил студии ультиматум – «Или я, или они». Авторы сценария были защищены авторскими правами, и уйти пришлось режиссеру. Тогда их знакомый киновед Диля Тасбулатова рассказала о Нугманове: она увидела его «Йя-хху» и осталась очень довольна. Ознакомившись со сценарием “Иглы”, Тасбулатова решила, что Рашид отлично подойдёт для этого проекта как режиссер. С ходатайства сценаристов Нугманов был утвержден на проект. Но и его вариант сценария соавторам не пришелся по вкусу. Но сроки поджимали, и устраивать новые разборки они не стали. [7]

Директор киностудии Таукелов и художественный руководитель Мурат Ауэзов приняли условия, и Нугманов тотчас взялся за дело. Он сразу сделал три звонка своим друзьям, которых желал видеть в своем фильме – Цою, Мамонову и Баширову.

Цою Нугманов в будущей картине без раздумий отдал главную роль. Режиссера и музыканта связывала давняя дружба и работа над фильмом “Йа-Хха”. Виктор отнесся к предложению благосклонно. Более того, он дал согласия сниматься у Нугманова еще за пол года до того. Правда, никакой конкретики относительно того, что это должен быть за фильм, у режиссера на тот момент не было: по его расчетам, он должен был окончить ВГИК в 1989 году и уже предположительно в 1990-м получить большую постановку. Но все обернулась по другому: и снимать полный метр ему выпало раньше, и ВГИК он так и не окончил. А та предварительная договоренность с Цоем, что была до появления на горизонте “Иглы”, просто касалась абстрактного следующего фильма Рашида.

Мамонов еще до “Иглы” рассматривался режиссером на роль в спектакле “Кроткая” по Достоевскому, постановка которого была предложена Нугманову в театре Анатолия Васильева в 1987 году. Именно его Рашид сразу же увидел в роли своего кинозлодея. Без малейших колебаний Петр, не имевший прежде дела с игровым кино, подтвердил свое участие в проекте.

Что касается Баширова, то они с Нугмановым учились на одном курсе, и Рашид делал много вгиковских этюдов с участием Александра.

И если с этими тремя персонажами у Рашида была ясность с самого начала, то над тем, кому доверить роль Дины – наркоманки, приятельствующей с Моро, из-за которой он и ввязался в неравную схватку с алма-атинским криминалитетом – еще предстояло подумать.

Сперва планировалось просто оставить актрису, которую начал снимать предыдущий режиссер. Но та отказалась сама, сочтя сотрудничество с новой съемочной группой предательством творческого коллектива, с которым она начинала работу над картиной.

Чтобы попробовать новых претенденток, в конце августа 1987 года, закрыв все вопросы по альбому “Группа крови”, над которым в тот период работало “Кино”, в Алма-Ату прилетел Цой. Мурат Нугманов рассказывал, что Рашид специально ездил за ним в Питер. Сообщается, что это был первый визит Виктора в казахскую столицу.

Создатели фильма присмотрели несколько актрис. Пробы снимали в паре с Цоем. Однако, на взгляд режиссера, “ни одна из них не выдерживала необходимой доли реализма рядом с Виктором, который просто оставался самим собой”. По итогу первой попытки подходящей кандидатуры найти не удалось. Кстати, была еще идея снимать настоящую наркоманку, которая тоже играла в "Йя-Ххе", но молодая особа к тому моменту оказалась беременна, что моментально устранило такую возможность.

Пробыв в Алма-Ате около недели, Цой вместе с Нугмановым 1 сентября отправился в Ленинград, оттуда – в Москву.

В столице при участии оператора Игоря Старцева Нугманов снимает несколько сцен с участием Цоя и Баширова, а также Цоя и Мамонова. Двух последних снимали на квартире Павла Хотина – клавишника группы "Звуки Му", возглавляемой Петром Мамоновым. Использовали черно-белую 35-мм пленку. Эти кадры, которые считаются самой первой работой Петра перед камерой, к сожалению, не сохранились. Но из съемок, произведенных в Москве, в конечный монтаж все-таки попал один эпизод – открывающая фильм сцена, в которой Моро идет по узкому переулку в направлении зрителей.

Параллельно с этим продолжались поиски актрисы на роль Дины. Рашид, Виктор и подруга последнего Наташа Разлогова, находясь в гостинице “Мосфильма”, отсмотрели еще 20 претенденток. После очередного неудачного кастинга Рашид сказал Цою: "У нас времени совершенно нет, возьми девушку, с которой тебе будет не в лом!" И тогда Виктор с Наташей предложили взять на эту роль их общую знакомую – Марину Смирнову, бывшую подругу Юрия Каспаряна, гитариста группы “Кино”.

Нугманов снова отправился в Питер, чтобы обсудить этот вопрос с самой новоиспеченной кандидаткой. Был сентябрь. Встреча происходила в коммуналке, где жила Марина. Присутствовавший при этом Александр Башлачёв играл на гитаре. Когда, после разговора, она вышла на кухню, СашБаш, по словам режиссера, сказал ему: "Ну, что? Нашел – давай, бери!" [10]. По другой версии, также рассказанной Нугмановым, фраза звучала как "Ну вот, ты нашел свою Дину" [18].

Правда, сама Марина позже излагала иную версию событий. По ее словам, фото Марины как-то увидела Наташа Разлогова и поинтересовалась, кто это. Виктор ответил, что это его питерская подруга. И тогда Наташа предложила взять Марину на роль Дины. Цой лично отправился уговаривать приятельницу принять участие в проекте, но та отказывалась, так как, с одной стороны, она не считала себя профпригодной для этого поприща, с другой – сомневалась, что сможет выделить необходимое время на съемку. Но, в итоге, поддалась на уговоры, и Виктор доставил будущую Дину в Алма-Ату. При этом, как уточняет Марина, Цой обсудил ее участие с Нугмановым заранее, и тот фактически утвердил Смирнову на эту роль заранее. [8]

Что касается исполнителей остальных персонажей, то большинство актеров были найдены среди жителей Алма-Аты.

По плану съемки сначала должны были пройти в Алма-Ате (примерно сентябрь-октябрь), а в ноябре кинематографистов ждала командировка на Аральское море. Но Нугманов, знакомый с климатическими особенностями Арала, трезво оценил, что в ноябре там будет стоять непереносимый холод, и решил изменить порядок съемок.

В 20-х числах сентября Цой во второй раз прилетает в Алма-Ату, и уже 23 сентября съемочная группа отправилась на Аральское море. Путь до места назначения проделали на поезде, отправив машинами только техническую группу, в которую входили осветители и операторы.

С датами начала работы на Арале есть некоторые несостыковки: где-то Рашид указывает, что к съемкам приступили 28 сентября, где-то говорит про 1 октября.

Как ни старался режиссер успеть осуществить съемку в теплую пору, неласковые погодные условия Арала все-таки застигли творческий коллектив. А изображавшим лёгкую летнюю погоду Виктору и Марине пришлось изрядно померзнуть на площадке, пытаясь между дублями отогреваться коньяком.

Кстати, огромный ржавый корабль попал в фильм благодаря тем же Виктору и Марине. Они обнаружили его, гуляя по степи. Он выглядел абсолютным воплощением того, как, вместе с морем из тех мест уходила сама жизнь.

Еще одним символом этого увядания была заброшенная деревушка. Из всех ее жителей там остались лишь старик и старуха, причем жили они в разных домах. “Старик – он не говорил по-русски – приносил нам молоко” [8], – вспоминала Марина.

Планировалось, что съемки на Арале займут дней 40-45. Но команда трудилась с такой интенсивностью, что уложилась в 10 дней, сэкономив уйму времени для последующей работы в Алма-Ате. И уже примерно 10 октября кинематографисты вернулись в казахскую столицу, где им предстояло провести бОльшую часть съемок.

В конце октября Цой на несколько дней выбыл из съемочного процесса и отправился в Ленинград. Причиной тому послужил торжественный повод: 2 ноября случилась свадьба Юрия Каспаряна и Джоанны Стингрей. Виктор же выполнял на церемонии роль свидетеля. Отправив ритуальные обязанности он тут же вернулся в Алма-Ату.

Съемки продолжались в ноябре и декабре. Одновременно с этим Цой дал несколько концертов для местной публики, в том числе и в Политехническом институте. Там же, в Алма-Ате он встретил и новый, 1988 год.

Задержаться на праздник Цоя заставила финальная сцена фильма – та, где Моро получает удар ножом и, несломленный даже этим, идёт под густо валящим снегопадом вдоль рядов пышнолапых пихт. Чтобы сцена получилась такой, какой ее видел режиссер, съемочная группа несколько недель ждала подходящей погоды, а точнее того самого снега летящего в ночи крупными хлопьями, какой бывает в Алма-Ате. Необходимые условия сложились примерно 8-10 января 1988 года. Отыграв эпизод, Цой отправился домой в Ленинград, а Нугманов принялся за монтаж ленты.

Как мы помним, Рашид запретил актерам читать сценарий и вообще что-либо репетировать. Поэтому вся работа строилась практически на одной лишь импровизации. (Впрочем, Цой рассказывал, что за две недели до начала съемок он всё-таки читал сценарий.)

В приоритете режиссера были “человеческое общение” и “взаимные симпатии”. “Я не требовал от актера смеяться или плакать, снималось его состояние в данную минуту, – рассказывал Нугманов, – и смена множества состояний вела нас по роли. <…> Работа с актером часто сводилась к одной фразе: «Ври, но верь в свои слова»” [9]. Режиссер следил лишь за сохранением основной канвы истории. В итоге от изначального скринплейя в картине довольно мало что осталось.

И хотя актеры были непрофессиональные, остальные члены съемочной группы являлись людьми с подготовкой и опытом, и для них было непривычно работать в таком ключе. Помогло доверие к режиссеру. Да и с братом-оператором было проще найти общий язык.

Все создавалось на ходу: после дневных съемок сидели вместе вечерами и придумывали, что и как делать дальше. А на следующий день придуманное накануне реализовывали. Что будет происходить на площадке каждый раз для съемочной группы становилось сюрпризом. Локации для съемок тоже выбирались прямо по ходу. Сценарий менялся на глазах, придумывались новые реплики. Вообще, в одном из интервью период съемок Рашид описывает словом “оттягивались” [10]. Также режиссер делился: “Обстановка на площадке была по-настоящему теплой, можно сказать, мы жили одной дружной семьей” [11].

Оператор Мурат вспоминает, что, работая с Цоем, все удавалось отснять с первого или второго дубля. А потом делали лишь технические дубли для подстраховки.

Рассказывая о своих впечатлениях от съёмок, Марина Смирнова вспоминает: “Прессинга не было, это не стиль работы Рашида” [8]. О работе с Цоем она говорит с теплотой: “Витя проявлял дружескую, братскую заботу. Когда съемки проходили на Аральском море и было достаточно холодно, он носил мне какие-то одеяла. Было мило и приятно” [8]. Единственным страхом для нее было подвести Цоя, который привел ее на проект. Хотелось оправдать доверие.

Впрочем, Рашид вспоминает, что не все проходило так уж идиллически. “Было, правда, еще недовольство Мариной Смирновой во время съемок, – делится режиссер. – он [Цой] мог порой довести её до слез своими придирками. Но потом быстро ладилось, и они снова становились друзьями. Это нормальные человеческие отношения” [12].

Легкости в работе способствовало и то, что ни Нугманов, ни остальные участники съемочной группы всерьез не рассчитывали на успех. “Был 1987-ой год, – поясняет Рашид. – Какие-то из перестроечных процессов уже запустились, но, куда всё повернёт, до конца ясно не было. Вдруг сейчас закрутят гайки и распихают нас по лагерям?” [13] Поэтому веры в то, что картина вообще выйдет, было мало. Лента делалась просто для своего удовольствия, что снимало всякие творческие ограничения и отбрасывало необходимость выполнять чужие требования. Цой в связи с этим даже предложил вставить титр: «Этот фильм не для вас».

Сам Цой вспоминал о съемочном процессе так: “Это было тяжело и очень утомительно. Знаете, мотание туда-сюда по стране… Хотя скорее было интересно, потому что я был поставлен в оптимальные условия, в каких только может работать киноактер (если, конечно, называть эту работу киноактерской). Режиссер Рашид Нугманов – мой приятель, у нас схожие взгляды, поэтому мы делали все, что хотели, и мне никогда не приходилось наступать себе на горло. Мы друзья, поэтому, если мне что-то совсем не нравилось, Рашид от этого отказывался” [14].

“Конечно, у Нугманова было свое мнение, а у меня – свое, что неизбежно, – также вспоминал Цой. – Мы с ним много спорили, и у него было гораздо больше прав. Но мне это не мешало” [14].

Те три месяца, которые длились съемки, все актеры провели в Алма-Ате. Иногородним актерам, разумеется, были забронированы номера в гостинице. Но пригодились эти блага не всем. Цой, например, за все это время своим номером так ни разу и не воспользовался, предпочитая гостить дома у Нугмановых (там же жил и Мурат). Что было вполне закономерно, поскольку и сам Рашид, наведываясь в Питер, постоянно останавливался у Виктора с Марьяной на проспекте Ветеранов.

Дом Нугмановых находился на пересечении улиц Кунаева и Кабанбай батыра (бывш. Карла Маркса и Калинина соответственно). Это, кстати, прямо в одном квартале от того места, где снималась финальная сцена. И жизнь в их квартире в период съемок нельзя было назвать тихой и размеренной: и изо дня в день – постоянное веселье и музыка. Соседи, конечно, были недовольны. Даже заглядывал бдительный участковый.

Баширов, также имевший гостиничный номер, всякий раз руководствовался настроением, и жил то в гостинице, то у Нугмановых. А вот Мамонов, хоть и засиживался, бывало, у братьев до утра, всякий раз все равно возвращался в гостиницу.

Кстати, однажды с Башировым произошел неприятный инцидент, связанный с местной милицией. Актер вспоминал: “Меня забрали в «ментовку», узнать, что мы делаем в Алма-Ате, мол, если фильм называется «Игла», то мы обязательно наркоманы. Меня привязали к стулу, били, когда я вырубался, обливали нашатырем. У меня жена американка была, она приехала, меня забрала” [15]. (Справка из Википедии: В студенческие годы Александр был женат на американке Венди Ньютон, являвшейся его сокурсницей.)

Марина поначалу обжилась в номере. Но потом ей стало скучно там одной и она перебралась к девочкам, которые работали с ними на съемочной площадке. Одна из них – Раушан Мейрманова, которая работала на картине ассистентом режиссера. Они так сдружились с Мариной, что актриса даже называла ее своей «"мамой" в Алма-Ате».

В начале 1988 года продакшн картины был завершен. Черновой монтаж, получившийся на основе отснятого материала, по словам Нугманова, стал для всех сюрпризом. “Кто-то принял с восторгом, другие с недоумением, третьи с негодованием, – вспоминает впечатления от первого показа режиссер. – Даже соавторы сценария разошлись во мнениях. Бахыт Килибаев сразу въехал в картину, а Саша Баранов был вне себя от ярости и требовал убрать свое имя из титров” [16]. Рашид предложил ему выпить водки и поговорить. В итоге его имя режиссер так и не убрал, а сценарист не стал более на этом настаивать.

Следующим этапом была запись музыки. 27 января 1988 года Цой уволился из котельной, именуемой в народе “Камчаткой”, в которой состоял кочегаром, и отправился в Москву. Рискну предположить, что это произошло к огромному облегчению его коллег. Работавший с ним в ту пору в “Камчатке” Сергей Фирсов позже рассказывал, что, пока Виктор снимался в “Игле” (а до того – в “Ассе”), таскать за него уголь пригодилось остальным штатным сотрудникам.

К работе приступили в начале февраля. Запись проходила на студии «Мосфильма». В процессе, кроме Виктора, участвовали Юрий Каспарян, Густав Гурьянов, Игорь Тихомиров (то есть вся группа “Кино”) и примкнувший к ним Андрей Сигле (он даже привез в Москву свой синтезатор). Работа была окончена до наступления марта.

Кроме обилия инструментальных композиций, многие из которых создавались в ходе импровизации, на “Мосфильме” были записаны и оба главных хита фильма – “Звезда по имени Солнце" и "Группа крови". Причем, если “Группа крови” была написана до начала работы над “Иглой” (более того, одноименный альбом к февралю уже гремел на весь Союз), то “Звезда” была сочинена прямо по ходу съемок дома у Нугманова на его гитаре. И хотя писалась она не то чтобы специально для фильма, но вышло, что так. Записанные на мосфильмовской студии версии композиций несколько отличаются от тех, которые вышли на альбомах “Кино”.

“Звезда по имени Солнце", к слову, была не единственной, написанной Цоем в Алма-Ате в период съемок картины. Кроме нее Цой сочинил и песню “Место для шага вперед”, также известную под названием “Белые дни”. В фильм, однако, она, как мы помним, не попала. Мурат Нугманов с восхищением вспоминал, как Виктор мог целыми днями сидеть один в комнате с гитарой и работать над новой композицией.

Третья из вошедших в саундтрек песен Цоя – “Бошетунмай”. Со слов Нугманова известно, что на “Мосфильме” ее не записывали, а использовали демо-версию, которую Виктор передал ему специально для фильма.

Порядок композиций в ленте – начать со “Звезды по имени Солнце”, а закончить “Группой крови” – предложил Цой.

Что касается инструментальных треков, написанных специально для фильма, но не вошедших в его звуковую дорожку, то известно о существовании как минимум одного такого. Он называется “Дина”.

Процесс записи музыки был ненадолго прерван одним трагическим событием – 17 февраля в Ленинграде погиб Александр Башлачев. По воспоминаниям Нугманова, в самый разгар записи им позвонил (вроде бы) Александр Липницкий из группы “Звуки Му”. Сообщив эту страшную новость, он попросил приехать на похороны и концерт памяти музыканта.

График студийной работы был уже расписан, и Виктор с Рашидом сели думать, как им поступить. Первое предложение, исходящие от Цоя, заключалось в том, чтобы в Ленинград отправился Нугманов, друживший с СашБашем. “Кино” же тем временем продолжало бы работать над саундтреком. В итоге решили, что они поедут оба, но на один день.

Ехали в одном вагоне с Артемием Троицким*** и Петром Мамоновым. Последний поначалу отказывался от поездки, мотивируя это тем, что горе-де надо переживать не на рок-клубовской сцене, а в одиночку, но впоследствии изменил свое решение. Из всех траурных мероприятий Нугманов и Цой ограничились лишь участием в концерте памяти и, не дожидаясь похорон, вернулись в Москву.

Работа над озвучиванием фильма велась в Алма-Ате на тон-студии “Казахфильма”. Для этого в начале марта 1988 года Цой специально прибыл в тогдашнюю казахскую столицу. Процесс занял около десяти дней.

Весь текст, как мы помним, рождался по ходу съемок. Но кое-что придумывалось уже на озвучке. Один из таких примеров – монолог Мамонова в бассейне. “Я поставил его спиной к камере и попросил говорить всякую белиберду, а на озвучке спокойно придумали монолог вместе с Петей” [17], – рассказывал позже режиссер.

А вот Марине Смирновой озвучить свою героиню не довелось. Звукорежиссёр счёл ее дикцию недостаточно разборчивой (по принятым тогда нормам), поэтому Дина, в итоге, заговорила голосом другой актрисы.

Кстати, у фильма существует и версия, дублированная на казахский язык.

Вообще, к звуковому наполнению картины Нугманов относился очень внимательно. Многое придумывалось, опять-таки, в процессе озвучки. Нугманов рассказывал: “Я поставил ему [звукооператору] задачу (как и раньше звукооператору "Йя-Ххи"): делаем богатый и самодостаточный звукоряд – чтобы он был не менее важен, чем изображение, ни в коем случае не исполнял лишь служебную роль, а мог существовать сам по себе, чтобы его можно было слушать вообще с закрытыми глазами и получить полноценное художественное переживание.” [18]

Оказалось, что необходимых звуков в фонотеке "Казахфильма" просто не было. Поэтому библиотеку семплов пришлось создавать самостоятельно. Тогда-то и родилась идея обогатить фильм фрагментами теле- и радиоэфира – неисчерпаемого и совершенно бесплатного источника. Несколько часов записей, сделанных звукооператором картины Андреем Влазневым с телевизора и радио, густо раскрасили экранное повествование. Качество, конечно, было далеко от идеального, но режиссеру важнее была сама суть. Именно поэтому, кстати, в фильме так много и самих телевизоров – это помогает увязать звукоряд с визуалом. Частью этого звукового покрова была и музыка группа “Кино”.

Вообще, осуществляя озвучку картины, создатели старались следить за ритмом киноповествования до такой степени, что, по выражению режиссера, “ритмовались” даже фразы диалогов.

И, кажется, звукоряд как самодостаточное произведение искусства создать все-таки удалось. Режиссер рассказывал: “Мне даже попадались такие чудные поклонники, которые получали удовольствие от многократного прослушивания аудиокассеты с записью звука, отдельно от фильма. А один признался, что любил крутить звукозапись на вечеринках”. [18]

Как утверждает режиссер, титр в конце фильма «Советскому телевидению посвящается» появился именно из чувства благодарности за тот аудиоархив, который советское ТВ, само о том не подозревая, предоставило создателям фильма. Хотя титр и был привязан к экшн-сцене в духе Брюса Ли – действу, с трудом мыслимому на советском ТВ. (Впрочем, известны как минимум два случая попадания в советское кино примеров восточных единоборств – фильмы “Пираты XX века” (1979) и “Не бойся, я с тобой” (1981).)

В очередной раз Цой в компании Наташи прилетел в Алма-Ату перед самой сдачей на окончательный монтаж. Этот визит занял у него несколько дней. В конце мая 1988 года фильм был завершён. (По другим сведениям это произошло в июне)

Чиновники из Госкино, принимавшие картину, попросили, хотя и не особо настойчиво, убрать титр «Советскому телевидению посвящается». Это было их единственное замечание. Нугманов отказался. А поскольку в 1988 году страна вовсю входила в период гласности, то запрещать что бы то ни было стало совсем не комильфо, и фильм попал к зрителю в полностью режиссерской версии.

Первый публичный показ прошел, по словам Нугманова, “где-то в мае” [18]. Это случилось в кинотеатре “Целинный” в Алма-Ате. “Игла” была пущена сразу по завершении последнего сеанса, что, конечно же, стало для зрителей сюрпризом.

Следующий показ “Иглы” состоялся в июне. Он прошел в Союзе кинематографистов Казахстана. Тогда был запланирован один сеанс. Однако…

Уже в то время Цой начал трансформироваться в легендарную фигуру – полуподпольный музыкант, находящийся на нехорошем счету у КГБ. Да и эпатажная фигура Мамонова, которого многие принимали за сумасшедшего, притягивала интерес аудитории не в меньшей степени. И вот вдруг появляется целый фильм с двумя этими персонажами. Это обстоятельство помноженное на ожидание того, что фильм после показа могут вообще закрыть или даже уничтожить, сильно взбудоражил алчущую зрелищ общественность.

В общем, ажиотаж вышел такой, что публика, стремясь попасть на сеанс разнесла стеклянную дверь. Ситуацию нужно было как-то спасать. На руках имелась только одна режиссерская копия. Поэтому решили поступить так: начали показ в Большом зале. Через двадцать минут первую прокрученную бобину понесли в Малый зал, где начался параллельный второй сеанс. Затем пришлось повторить все снова, так что в итоге сеансов, вместо запланированного одного, получилось четыре. Но все равно из-за нехватки мест людям приходилось сидеть в проходах.

Съемочная группа во главе с Нугмановым не стала дожидаться окончания всей этой демонстрационной карусели и отправилась в ресторан, а потом – домой к Рашиду. “Было огромное количество букетов, – вспоминал он. – Мы к утру оборвали все лепесточки и усыпали ими квартиру, сантиметровым слоем. Ходили как по благоухающему парку.” [19]

В августе “Игла” добралась до Ленинграда. Здесь, в Ленинградском доме молодежи прошли две сеанса – 26 и 27 числа. Оба предварялись выступлением режиссера. После просмотра Нугманов отвечал на вопросы зрителей.

Параллельно с этим 27-го августа прошли показы сразу в трёх кинотеатрах Алма-Аты. Картину представляли Мурат и другие члены съемочной группы.

Но самая широкая премьера ленты состоялась 16 сентября 1988 года на фестивале "Золотой Дюк", который проводился в Одессе под председательством корифея позднесоветского кинематографа Станислава Говорухина. Кинопоиск прямо определяет эту дату как мировую премьеру картины.

О том, что фильм включен в конкурсную программу, Нугманов узнал из газет. Создателей ленты почему-то никто не предупредил о таком решении. Приглашение от фестиваля пришло на “Казахфильм“ уже лишь после того как режиссеру стало об этом известно.

Поначалу сомневались, ехать ли: кинофестивальное общество Нугманов и Цой не воспринимали своим, киноэлита была для них чужеродна. Но, в итоге, решили, что поедут. Хотя бы Одессу посмотреть. И в середине сентября Рашид, Виктор и Наташа отправились на фестиваль.

“Говорухин, – вспоминал впоследствии Рашид, – принял фильм в программу скрипя зубами, посчитав, что он (наряду с ”Господином оформителем“) не относится к категории зрелищного кино, которому посвящен ”Золотой Дюк“, и только отборщики настояли». [2]

Рашид, Виктор и Наташа совершенно не стремились влиться в фестивальную тусовку. Да и та вроде как сторонилась троицы. Но после показа “Иглы” отношение изменилось. Посыпались лестные слова, киношники поздравляли, желали победы. “Тем не менее, – вспоминает Рашид, – мы продолжали держаться особняком, пока не появился Никита Михалков – он одним вечером пришел в открытый фестивальный ресторан и прямиком сел за наш стол <…>, и потом все вчетвером ездили по региону на встречи со зрителями”. [18]

С “Золотого Дюка” Нугманов и Цой возвращались триумфаторами: “Игла” была удостоена Приза киноклубов в конкурсе «Особый взгляд».

Еще один алма-атинский показ прошел 28 октября. Фильм снова демонстрировали в Союзе кинематографистов Казахстана.

Ярко отметилась “Игла” в Свердловске. Предпрокатные показы прошли в столице уральского рока 18, 19 и 20 ноября 1988 года. Ажиотажа было не меньше, чем на Алматинском показе в Доме кино. Зрители лезли через вентиляцию. Возбуждённая публика устраивала перед кинотеатром потасовки и драки. Фильм представляли оба Нугманова. Присутствовали музыканты группы “Наутилус Помпилиус”.

К 30 ноября Рашид вернулся в Алма-Ату. В этот день там состоялся еще один показ в Доме кино. Режиссер лично представлял картину.

Довольно скандальный цикл показов произошел в декабре 1988 года в Ленинградском кинотеатре “Аврора”. Серия сеансов стартовала 19-го числа. Этот кинозал на Невском проспекте тогда посетили Майк Науменко, Борис Гребенщиков* и Дюша Романов.

Нугманов рассказывает о случившемся в те дни следующее: “Когда я приехал в Питер, то созвонился с Дюшей Романовым, и так получилось, что мы все время вместе с ним проводили. Три дня подряд: показ – бухалово, показ – бухалово. А в "Аврору" еще Майк пришел (тоже – в дупель). И в какой-то момент меня, как обычно, спросили: "Ну, а каковы ваши творческие планы?" Вопрос сам по себе дурацкий, а у меня еще что-то в голове замкнуло, и я ответил примерно так: "Я думаю в следующем фильме сделать акцент на возрождение силы, богатства и тонкости русского языка, – а то уж больно у людей ограниченный лексикон стал сейчас. В частности, подумываю о возвращении в него таких замечательных слов и выражений, как "х…й", "п…да", "… твою мать"". И говорю все это так серьезно. Директор кинотеатра бледнеет и хватается за голову, чуваки в партере – вау! Ну, в общем, скандал…” [10]

В другом интервью режиссер делится еще одной деталью того вечера: “Когда спустился со сцены, на лестнице служебного входа какой-то подвыпивший парень начал крыть меня матом, ну и я вместо ответа послал его в нокдаун, без единого слова”. [18]

За все это Рашиду потом пришлось долго извиняться.

Такой активный интерес к ленте и, главное, приз на “Золотом Дюке” сделали свое дело: картина получила первую прокатную категорию. Впрочем, по словам Нугманова, в значительной степени поспособствовал этому и известный киновед Кирилл Разлогов, являющийся братом Наташи, которому очень понравился фильм. Тысяча копий разлетелась по кинотеатрам Союза. Лента, начиная с февраля 1989 года, крутилась в течение года.

Как говорилось выше, пока в 1987 году шла работа над “Иглой”, создатели слабо верили в то, что картина дойдет до зрителя. Фильм, главную роль в котором исполнил человек из полуподпольной группы, легко мог лечь на полку, как это на протяжении десятилетий водилось в практике советского киноискусства. Очевидно, что успех фильму, и здесь важно, что успех своевременный, обеспечила Перестройка.

“То, что фильм назовут культовым, – говорил Нугманов, – я не сомневался. А вот то, что его посмотрит вся страна, никто не мог даже мечтать. Мы с ясной головой делали фильм на полку, для себя.” [19]

Так что успех, да ещё и массовый прокат (было выпущено не то 1000, не то 1350 копий на всю страну, Рашид в разных интервью указывает разные цифры) стал полной неожиданностью для создателей.

Теперь заглянем внутрь фильма, посмотрим, из чего он состоит, разберем отдельные фрагменты, поговорим о некоторых персонажах и выясним, что осталось от первоначальной задумки.

Сценарий для “Иглы” написали двое молодых сценаристов – Александр Баранов и Бахыт Килибаев. Свои впечатления от их текста Нугманов описывал так: “Сценарий мне, скажу откровенно, не понравился. Слишком много диалогов, сплошная болтовня. И герой какой-то недоделанный, погибает в арыке” [19]. К тому же протагонист был моложе цоевского Моро – недавний выпускник школы.

В итоге, взявшись за работу над фильмом, режиссер оставил лишь канву истории: молодой человек, вернувшись в город, пытается излечить свою подругу от наркозависимости, но в финале погибает от бандитского ножа. Все остальное приходило уже в процессе съемок.

Название “Игла” проект носил с самого начала. Но Нугманов, взявшись за дело, поначалу пытался придумать какое-нибудь новое. Был вариант назвать картину “Последний герой”, что отсылало к одноименной песни группы “Кино”, вышедшей в 1984 году на альбоме “Начальник Камчатки”. Виктору название нравилось. Было еще одно предложение – «Полет черного солдата». Его поддерживал Мамонов. Но в итоге оставили простое, лаконичное и короткое слово – “Игла”. С одной стороны оно количеством символов вязалось с названием цоевской группы – “Кино”. С другой – подходило для того, чтобы его можно было нацарапать на пленке покадрово, как в результате и поступил режиссер. Вспомните заглавный титр: Рашид выполнил эту работу собственноручно, пририсовав к тому же в правом нижнем углу космический корабль.

Немного о персонажах. Псевдоним Моро Нугманов взял у реального человека. В изначальном сценарии, по смутному воспоминанию режиссера, героя звали, “кажется, Арстан или что-то в этом роде” [18].

Еще до поступления во ВГИК Рашид работал над полудокументальной повестью об алматинском Броде. Этот проект уже упоминался в связи с фильмом “Йя-Хха”. Здесь затронем эту тему чуть больше. Бродом назывался отрезок улицы Калинина (ныне – Кабанбай батыра). В 60-е годы в этом месте собиралась молодежная тусовка. Там часто проводил время старший брат режиссера и приносил оттуда новую музыку и прочую актуальную информацию. Был в этой тусовке человек по кличке Моро. Он пользовался в этой среде большим уважением и являлся одним из так называемых “королей Брода” – людей, вокруг которых собиралась молодежь. К тому же был обладателем первого в Алма-Ате банджо. Ну и, конечно же, всегда мог постоять за себя. Та несостоявшаяся повесть так и должна была называться – “Король Брода”. Моро покинул мир, утонув при неясных обстоятельствах, поэтому лично Нугманов познакомиться с ним не успел ввиду своего возраста.

Позже Рашид переделал наброски повести в киносценарий. На главную роль он, разумеется, рассчитывал взять Цоя, чью музыку он также планировал использовать в картине. Но подвернувшаяся “Игла” заставила пересмотреть эти планы. А звучное прозвище досталось новому главному герою. “Это вовсе не значит, что герой Цоя в «Игле» буквально воплощает того Моро, который был в реальной жизни, – рассказывает режиссер, – но таинственность вокруг имени вполне соответствовала сюжету, где герой возвращается в родной город инкогнито.” [20]

Насколько образ Моро в принципе соотносится с некогда жившим реальным человеком можно судить вот по такому высказыванию Цоя: “Я ничего особенного не создавал, не пытался залезть в чужую шкуру. Вел себя так, как хотел и как вел бы себя в таких обстоятельствах”. [21]

Что касается одежды Моро, то тут решение принадлежало Виктору: костюмер предложил ему на выбор некоторое количество вещей из гардероба, и музыкант сам выбрал брюки, майку и кожаную куртку.

Персонажи Дина и Артур Юсупович, а, точнее, их имена, сохранились в фильме от оригинального сценария. Среди фанатов картины есть версия, что имя Дина выбрано, поскольку имеет значение “Отмщенная”. Но режиссёр уверяет, что это совпадение.

То, что роль Спартака будет играть Александр Баширов, Нугманов решил сразу. Но была одна проблема. “У этого персонажа в сценарии было какое-то невнятное банальное имя, типа «Филя» или что-то в этом роде, – рассказывал режиссер. – Я хотел же найти нечто мужественное и в то же время нелепое в силу несопоставимости этой мужественности с персонажем” [18]. Он долго не мог подобрать что-нибудь подходящее, пока в какой-то момент сестра не посоветовала ему имя “Спартак” (так звали кого-то из их дальних родственников) и Рашид утвердил вариант.

Жизнерадостный участник банды Спартака, все время приплясывающий на месте, получил свое имя от актера, который его сыграл – Архимеда Искакова. Он был другом Нугманова и славился умением становиться душой любой компании, а кроме того имел репутацию искрометного рассказчика. Когда Рашид решил, что у Спартака должна быть своя банда, он сразу позвонил Архимеду и пригласил на съемки.

Теперь пройдемся по эпизодам. Открывает картину сцена, в которой Цой шествует по узкому переулку под трек “Звезда по имени солнце”. Эти кадры были сняты в Москве. “Переулок этот выходит на площадь Пушкина” [19], – сообщает Нугманов. В другом месте он уточняет: “Рядом с метро Чеховская, напротив кинотеатра "Россия"” [18]. Тут отчетливо читается перекличка с финалом фильма, только в начале Цой идет по узкому переулку навстречу камере, а затем закуривает, а в конце – сперва закуривает, а потом удаляется по заснеженной аллее.

Относительно реплик Моро Нугманов вспоминал: “Цою же в лом было слова придумывать. И все фразы Моро мне самому пришлось сочинять” [19]. Так же произошло и с фразой “Люди в мире разделяются на две категории: одни сидят на трубах, а другим нужны деньги. На трубе сидишь ты”. Рашид придумал ее по ходу съемок. В этой фразе отчетливо слышна перекличка с репликой персонажа Клинта Иствуда, произнесенной в фильме "Хороший, плохой, злой": "На свете есть два типа людей, те, кто копает и те, у кого заряжен пистолет." Виктору афористически звучащее утверждение понравилось, и он слово в слово тут же повторил его перед камерой. Трубы, на которых сидел Спартак, снимались в алматинском ЦУМе по адресу пр. Абылай-хана, 62.

Сцены в квартире Дины, где поселился вернувшийся из Москвы Моро, были сняты в доме по адресу улица Валиханова, 56. Здание находится на пересечении улиц Валиханова (в те годы – Красина) и Жибек Жолы (тогда – Горького). В Алматы оно известно как Дом ученых: в нем давали жилплощадь деятелям науки. В этой квартире проживала знакомая ассистентки режиссера, которая и предоставила ее в аренду для съемок.

Сцена в тире, совершенно не предусмотренная сценарием, появилась в фильме случайно. Однажды Рашид, рассматривая фотографии Марины, обнаружил снимки, на которых та держала в своих худых руках пистолет. Оказалось, что Марина увлекается стрельбой, хотя и не является профессионалом.

Эта картинка – сочетание хрупкого создания и брутального смертоносного оружия – так впечатлила режиссера, что он решил включить ее в фильм. И хотя Марина всегда отличалась меткостью, на съемках за нее стрелял тирщик.

Рашид, обнажая художественные детали, рассказывал: “До первых слов Моро мы не видим Дину, а только слышим выстрелы. Когда наконец в кадре появляется мишень, видно, что выстрелы ложатся кучно в десятку. Однако после диалога с Моро её рука теряет твердость от нахлынувшего волнения, и пули уходят в "молоко". Не все замечают эту деталь. Это еще один способ языком кино показать эмоции”. [18]

Также режиссер рассказывает, что во время съемки этой сцены произошел какой-то инцидент между Мариной и Виктором. Она сильно расстроилась, что вызвало у нее слезы. Но Виктору быстро удалось ее утешить, и съемки продолжились. Однако, на крупном плане можно заметить на щеке актрисы влагу – следствие того эмоционального всплеска за кадром.

Что касается оригинального сценария, то там встреча героев происходит не в тире, а в предгорьях на озере. Арслан (Моро) пригласил туда Дину, оставив ей записку в дверях ее квартиры.

Эпизод в больничной оранжерее вызывал у Цоя серьезные нарекания. Ему не нравилось грубость реплики "Он тебя трахает”, и при первом просмотре он даже настаивал, чтобы ее выкинули. Но фраза все таки осталась в окончательном монтаже. Саму сцену снимали в санатории Алатау. Адрес оздоровительного учреждения – микрорайон Таусамалы, 50А

Спартак, сидя на трубе, назначает Моро встречу в кафе “Парламент” на следующий день на 7.37. Кафе “Парламент” (по некоторым сведениям реальное заведение носило название "Меруэрт") располагалось на улице Желтоксан, именовавшейся в ту пору улицей Мира, на отрезке между улицей Сатпаева и проспектом Абая по соседству с телецентром. Сейчас кафе не существует, на его месте находится банк. Адрес – улица Желтоксан, 173. Здесь происходит первая драка Моро с местными бандитами.

За столом в “Парламенте” Спартак произносит фразу «У меня нет совести, только нервы». Как утверждает Нугманов, Баширов сымпровизировал ее перед камерой в процессе съемки. На самом деле высказывание принадлежит Рюноскэ Акутагаве – японскому писателю-модернисту, поэту и публицисту.

После драки в “Парламенте” Спартак в хвойных зарослях устраивает разбор полетов. Обращаясь к Моро он с нелепой интонацией спрашивает: "А кто ты такой? Кто ты?" В этот момент видно, как Цой чуть заметно улыбается. Виктор оказался совершенно не готов к этой башировской импровизации и от неожиданности чуть не рассмеялся. Улыбка – это все, что смогло просочиться в кадр от подавленного смеха.

В этих сценах с темными очками Моро происходят занятные метаморфозы. Когда он в подвале забирает их у Спартака, мы видим, что очки еще в нормальном состоянии. В больничной оранжерее очки оказываются зеркальными, в “Парламенте” же стекла возвращаются в исходное состояние. За этими трансформациями стоит такая история. Сперва была съемка в “Парламенте”. После этого съемочная группа перебралась на воздух для съемки эмоциональной беседы Спартака и Моро. Там-то очки и были сломаны по неосторожности. Кто-то взялся их починить и заменил треснувшие стекла фольгой. В таком виде реквизит и попал на съемку сцены в больнице. Цой через эти “линзы”, разумеется, ничего не видел и отыгрывал свою роль вслепую. Но в фильме, то есть, по сюжету, события в оранжерее произошли раньше потасовки в “Парламенте”.

Затем идет сцена, в которой Моро, находясь в тамбуре вагона, рассматривает брелок с ключами. По сюжету они от квартиры Дины. На самом деле ключи были от квартиры Рашида.

Что касается сцены, где Дина делает себе инъекцию, Марина рассказывала, что рука с веной была ее, синева на вене – грим, рука со шприцем принадлежала медработнику, а в шприце была глюкоза.

Далее повествование переносится на Арал. Здесь мы видим, как героиня переживает наркотическую ломку. Марина, никогда в жизни не принимавшая наркотиков, конечно, не была знакома с подобными ощущениями. Ее попросили покорчиться, будто ей плохо – и все получилось.

Немного лингвистических изысканий. В сцене, где Дина спрашивает Моро “Где ампулы?”, тот отвечает ей по-русски: “Сжег”. Но некоторую двусмысленность эпизоду добавляет тот факт, что по-казахски слово “нет” звучит как “жок”, что фонетически почти до неразличимости напоминает слово “сжег”. Сам Цой, узнав о таком факте, потом часто использовал это казахское слово, придавая своему ответу иронический окрас.

Фактурная локация в виде ржавеющего в песчаной пустыне корабля “Гидролог”, который покоряет Моро, расположена к югу от Аральска. Братья Нугмановы и прежде бывали на высыхающем море и не раз видели мертвые корабли, покоящиеся в пустыне на месте бывшего морского дна.

“В сценарии упоминалась баржа, мимо которой проходят главные герои, но я сразу же решил, что надо обыграть один из кораблей” [18], – вспоминает режиссер. Конкретный корабль, попавший в картину, обнаружили, как говорилось выше, Виктор и Марина, которые набрели на него во время прогулки.

Так из незначительного упоминания баржи родилась целая сцена. Уже позже, на озвучке режиссер попросил Цоя сказать что-нибудь, пока Моро, прогуливаясь в кадре по палубе “Гидролога”, на несколько секунд пропадает из вида. Тогда-то Виктор и вставил фразу "А где же команда?"

Там же, в окрестностях Аральска, была запечатлена и железная дорога в лучах закатного солнца – эти кадры служат подложкой для заглавного титра в начале фильма. Рашид рассказывает: “Поставили камеру на рельсы и, дождавшись, когда они заполыхают бликами, сняли. Я попросил оператора сделать медленный наезд на солнце, чтобы сымитировать движение дрезины навстречу ему. Потом этот кадр вошел и в начальные титры (прислушайтесь к закадровому стук колес, который идет фоном).” [18]

С собой на Арал съемочная группа, кроме прочей аппаратуры, привезла и большой вентилятор. Устройство было изготовлено из самолетного двигателя. У Нугманова не было видов на его использование, а в технический стафф он попал, по всей видимости, от съемочной группы, которая начинала работу над фильмом до Рашида. Но в последний день съемок режиссер вспомнил об агрегате и, чтоб не вышло так, что его зря тащили через всю республику, решил все-таки прибегнуть к существующей технической возможности и снять кадр с сильным ветром. Этот маленький эпизод вошел в самый конец картины, когда под песню “Группа крови” как бы ретроспективно демонстрируются фрагменты всего, что было в фильме.

А мы снова возвращаемся в Алма-Ату. В подъезде дома Дины была снята сцена с небольшим танцем Петра Мамонова. После того как хирург Артур получил от Моро коробку с ампулами и молниеносно придумал, как избавиться от своего соперника, он исполнил небольшой импровизированный хореографический этюд на лестничной площадке. Петру никак не удавалось сосредоточится, чтобы отыграть эпизод. Тогда ему на помощь пришел Виктор, предложивший за кадром подыграть актеру на гитаре. Он моментально придумал аккомпанемент в духе “Звуков Му” и, разместившись пролетом выше, осуществил музыкальное оформление этого танца. Звук тогда не писали, поэтому черновой вариант композиции не сохранился, но позже для этого эпизода она была записана в студии.

Алматинский Парк Панфиловцев – ещё одна локация “Иглы”. Здесь снималась сцена встречи Моро с людьми Спартака, сопровождаемая за кадром треком Муслима Магомаева "Улыбнись".

Далее “спартаковцы” ведут Моро на встречу с самим Спартаком, которая происходит в Зооцирке. Данный объект располагался некогда в Алматинском зоопарке. Зоопарк функционирует и поныне, а вот Зооцирка давно уже нет. Здесь происходит сцена с самой мощной импровизацией фильма – монологом Спартака.

Утром в день съемок сцены Нугманов и Баширов поговорили о Спартаке, его судьбе, что с ним вообще происходит. Александр – большой специалист по части импровизации. Они с Нугмановым не раз прежде обкатывали этот метод на вгиковской площадке. Актер быстро уловил что к чему, и они вчетвером с Рашидом, Муратом и звукорежиссёром сняли всю сцену одним кадром. И хотя потом был сделан второй дубль, в монтаже оставили первый как самый удачный (как это часто бывает в импровизации). А поскольку на озвучке Баширов уже не смог повторить все необходимые интонации, то и звук, хоть и в ущерб качеству, оставили оригинальный.

Бассейн, в котором самозабвенно плещется злодей хирург, а затем произносит свой лживый монолог, находится в бане “Арасан”, расположенной напротив парка Панфиловцев. (Адрес – ул Кунаева, 75) Баня функционирует по своему прямому назначению до сих пор.

Финальный эпизод, в котором бандит бьёт Моро ножом, снимался самым последним. Съемочная группа несколько недель ждала, когда в Алма-Ату придут необходимые погодные условия. За это время они даже успели встретить новый 1988 год. И вот примерно 8 января, когда на город повалили пышные снежные хлопья, Мурат вынес на улицу аппаратуру и группа приступила к съемке сцены. По смутным воспоминаниям режиссера было снято не меньше двух дублей.

И теперь настал момент, чтобы разрешить все споры о дальнейшей судьбе Моро. Как трактовать предъявленный зрителю открытый финал: умирает ли герой или ему удается выжить?

Безусловно, Нугманов и сам поставил точку в этом вопросе, когда в перевыпуске фильма, носящем название “Игла. Remix”, перемонтировал ленту так, что Моро после ранения вновь появляется на экране: он с людьми Спартака наносит визит к Артуру, пока тот осуществляет водные процедуры в бассейне. (В оригинальной “Игле” эта сцена идет раньше.) Но идея, что Моро выживает после удара ножом, возникла вовсе не в связи с этим перевыпуском, а еще до начала съемок оригинальной версии.

Да, в изначальном сценарии главный герой погибает. Он заканчивает жизнь в арыке среди сухих листьев. Но и Рашид, и Виктор были категорически против такого финала. “Если бы нам довелось снять «Иглу-2», то она началась бы на операционном столе, под яркими лампами. С мамоновской озабоченной физиономией в белой маске, с резиновыми перчатками и чепчиком, со скальпелем в руке…” [19], – сообщает режиссер.

На такой исход указывает и само место съемки – пересечение двух алматинских улиц Тулебаева и Кабанбай батыра (в те времена – Калинина). По замыслу режиссера, раненый Моро должен был пройти один квартал до улицы Жамбыла, а там, свернув направо и миновав еще через один квартал улицу Фурманова (сейчас – проспект Назарбаева), оказаться возле больницы Совмина – Центральной клинической больницы, где упал бы у ворот и очнулся уже на операционном столе.

А ещё соответствующая подсказка есть в звукоряде. В финале мы слышим фразу, звучавшую в оригинале так: "Ну вот, на этой оптимистической спортивной ноте мы и закончим нашу историю". Рашид попросил звукорежиссера выкинуть из этой фразы концовку таким образом, чтобы она обрывалась на слове наш (уже без звука “у”): "Ну вот, на этой оптимистической спортивной ноте мы и закончим наш…". А затем было подклеено произнесенное женским голосом слово “фильм”. То есть, заканчивается не история, заканчивается лишь фильм. А у истории, следовательно, еще возможно продолжение.

Стоит заметить, что монтажное пространство этого эпизода немного отличается от реальной топографии. Та часть улицы Тулебаева, по которой уходит Моро, остается в кадре такой, какая она есть в реальности. Но вот за спиной киллера на самом деле находится улица Калинина (Кабанбай Батыра), которая к улице Тулебаева проходит перпендикулярно. Но снято было так, что аллея выглядит непрерывной. То есть, отсняв уход раненого Моро, съемочная группа перенесла аппаратуру на другую сторону улицы Калинина и там уже снимала отход киллера, что и создало на монтаже ощущения непрерывности аллеи.

Заметим, что Цой с особой щепетильностью относился к выбору актера, которому предстояло сыграть бандита, совершившего покушение на его героя. Роль досталась Ернару Абилеву. Он был одним из тех, кто в юности тусил на Броде. Там его звали Ико. Ико “уважали за спокойный нрав, но огромную взрывную силу при этом. Он мог вырубить любого превосходящего его бугая молниеносным сконцентрированным ударом из расслабленного состояния.” [18] [22] Узнав о репутации претендента, Цой счёл его кандидатуру достойной.

В 21-м веке эта драматическая сцена была увековечена скульптурно. На том месте на улице Тулебаева, где Моро получает удар ножом, в 2018 году, в день рождения Виктора – 21 июня – был установлен памятник. Размещенное там изваяние изображает Цоя в образе Моро, стоящего во весь рост и держащего в руке зажигалку, из которой исходит пламя. А за его спиной – то направление, куда, с трудом удерживаясь на ногах, пошел раненый борец с наркомафией.

Закрывает фильм сцена отнюдь не финальная. Это расширенный вариант драки за гаражами, в которой Моро противостоит банде наркоманов. Место действия – двор дома, находящегося на пересечении улиц Желтоксан и Богенбай батыра (ранее – улица Кирова).

Для картины было отснято много материала. В той части ленты, где происходил бой согласно сюжету, полная версия сцены нарушила бы динамику фильма. Но получившийся материал очень всем нравился (включая Цоя) и выбрасывать его было жалко. Поэтому режиссер принял решение вставить сцену драки в конце ленты. Такой ход вполне увязывался с тем, что на протяжении фильма то и дело использовались "воспоминания" (flashbacks) и "предчувствия" (flashforward). Так что этот фрагмент тоже можно расценивать как некий флэшбек, хотя, по признанию Нугманова, его использование носит скорее эмоциональный, чем логический характер.

К слову сказать, этот бой изначально был куда масштабнее, чем мы можем видеть в окончательном монтаже: в какой-то момент на выручку Моро прибежала вся банда Спартака. Но история героя-одиночки в итоге продиктовала, чтобы Моро победил негодяев самостоятельно, поэтому включившиеся в замес сподвижники так и остались за кадром.

Ошибкой будет полагать, что Цой разучил эту замысловатую бойцовскую хореографию специально для фильма. Он был большим фанатом Брюса Ли и начал практиковался в экзотическом искусстве единоборства за несколько лет до работы над “Иглой”. “Фильмы с ним [Брюсом Ли] он мог смотреть бесконечно, всякий раз комментируя происходящее и имитируя характерные подвывания и мяукания Брюса, – рассказывал Нугманов. – Фотографии Брюса Ли он вывешивал и на стенке Мариашиной квартиры на проспекте Ветеранов, и в котельной” [18]. В Ленинграде у Виктора даже был учитель, обладавший каким-то поясом, которого Виктор так и называл – “Учитель”.

Наработанные навыки очень помогли на съемках и позволили обойтись безо всяких консультантов. Цой все делал сам. К постановке сцены подходили профессионально – перед каждым кадром проводились репетиции.

Царапины на щеке Моро, разумеется, были сделаны при помощи грима – никто не стал бы ради съемок травмировать музыканта по настоящему. Это чистая дань Брюсу Ли. Они отсылают к известной фотографии киноактера. По сюжету герой Цоя получил их от удара дрыном по спине, повернув при этом голову влево и наткнувшись на обломанные сучья.

Почти все актеры, принявшие участие в сцене драки, были настоящими наркоманами, состоящими на лечении в наркодиспансере. Так режиссер хотел достигнуть большей достоверности. “Ребята с интересом приняли участие в съемках и проявили высокую дисциплину” [18], – вспоминал Нугманов. Но были среди них и два каскадера – это парень с дрыном и бородач в клетчатом пиджаке.

Всякому фильму полагается промо-ролик. Другими словами – трейлер. Был он подготовлен и для “Иглы”. “Я <…> рекламный ролик сделал совершенно хулиганский – исключительно из кадров, которых в фильме нет” [19], – рассказывал режиссер. Видеоряд трейлера сопровождался песней, также не вошедшей в картину – “Последний герой” (Данных о том, что этот трек записывался на “Мосфильме”, у меня нет. Вероятно, это собственная версия группы “Кино”).

В частности, в трейлер вошел маленький кусочек сцены, в которой Моро приходит в квартиру родителей. В ролике он сгребает вещи с пола (кожаную куртку, перчатки, шарф) и с этим свертком в руках прячется за дверью. В полной версии этого эпизода присутствовала главного героя сестра – девочка-подросток по имени Мирка. Она была в оригинальном сценарии, но, в итоге, в финальный монтаж не вошла и осталась в фильме только как невидимая собеседница Моро, когда тот звонил домой с вокзала из телефонной будки. (Кстати, Цой тогда набирал номер Нугманова.)

Потом режиссера донимали: почему фильм совершенно не похож на ролик? С должной находчивостью и остроумием тот отвечал: «Так чтоб вам же интереснее было» [19].

Ролик доступен на Ютьюбе только в виде фильмокопии (подобные копии еще называют экранными, то есть снятые с рук во время показа на экране). Оригинал, по всей видимости, не сохранился.

К сожалению, не вошедшие в картину кадры до нас также не дошли. Неиспользованным материалам полагалось храниться на “Казахфильме” в течение года после сдачи ленты. Затем они подлежали уничтожению. Так случилось и с “Иглой”. Записи, сделанные Нугмановым на кинопробах, также были стерты техниками.

Как показала история, “Игла” получила широкое зрительское признание. Небольшой локальный кинопроект благодаря неординарно мыслящему режиссеру превратился в культовое произведение, обзавелся фан-базой, стал одним из шедевров русскоязычного кино и главным фильмом русского рока.

В 1990 году газета "Экран и сцена” включила “Иглу” в список Лидеров проката СССР за 1989 год. ("Экран и сцена” №47, 22 ноября 1990, стр. 10). По данным режиссера ленту посмотрели пятнадцать миллионов человек.

Высоко отмечен был и исполнитель главной роли: в №8 от 1990 года журнала "Советский экран” Цой по результатам опроса был назван лучшим актёром 1989 года. Фото музыканта красовалось на задней обложке выпуска.

Впрочем, о том, как сам Цой принял свой актерский успех, Нугманов рассказывал так: “Виктору слава нравилась, но уюта меньше стало. Последней слякотной зимой он даже грустно признался мне: «На улицу выходить не хочется. Какой-нибудь ублюдок запросто подскочит и даст дубиной по голове»” [19].

По словам Рашида, Виктор получил за эту работу около 3000 рублей. Остальные примерно столько же. По другим сведениям гонорар Цоя как композитора и исполнителя главной роли составил около 2500 рублей. Позже ещё была премия. Ее выплатили, когда картина, собрав порядка 9-9,5 миллионов зрителей, перешагнула так называемый “порог окупаемости”. Режиссер в дополнение к этому зарабатывал тем, что ездил с допремьерными показами, которые были своего рода творческими встречами, где он общался с залом и отвечал на вопросы публики.

Несмотря на масштабный прокат, вырученных с него денег авторы не увидели. Весь сбор уходил в Госкино, которому принадлежали права на картину.

Вместе с тем Рашид внезапно для себя вступил на карьерную лестницу киночиновника. На волне успеха фильма он был выбран первым секретарем Союза кинематографистов Казахстана. Ему предсказывали большое будущее на госслужбе. И это при том, что он тогда был ещё лишь студентом ВГИКа, который он, в итоге, так и не закончил.

В апреле 1989 года в одном из интервью Мурманскому ТВ сам Цой свою роль в фильме охарактеризовал так: “С одной стороны, я доволен, я считаю, что это неплохо. С другой стороны, если я начну вам сейчас ее разбирать, то разнесу в пух и прах” [23]. Впрочем, Нугманов уточняет, что речь идёт не о самой роли, а об оценке Виктором собственной работы в ленте, в чем, по мнению режиссера, проявляется личная скромность рок-легенды.

По поводу самого фильма к нему у Виктора было две основные претензии. (Обе были высказаны режиссеру при первом же просмотре.) Первая из них – недостаток его музыки в картине. “Что касается музыки, то практически вся она вошла в фильм, – рассказывал Нугманов. – Наверное, Виктор хотел её слышать чаще и дольше, но у меня свой ритм, тут ничего не поделаешь, и он это признавал безоговорочно. Не забывайте, что фильм в то время, его стилистика, визуальная и звуковая, были необычны для нашего зрителя, и Виктор не исключение” [12].

В более развернутом виде Рашид раскрывал свою позицию по поводу музыки так: “Когда после первого просмотра Виктор задал мне вопрос, почему так скупо вошли инструменталы, я ответил: "Виктор, помнишь наши разговоры, когда я говорил тебе о принципе, открытом мной еще в архитектурном институте, и который прочно вошел в мой стиль во всем остальном? Когда я чертил и отмывал акварелью архитектурные проекты, всегда вырезал из картона длинную полосу размером во весь планшет с изображением. В середине вдоль этой полосы вырезал щель шириной в сантиметр и прикладывал к планшету. Если в этой щели появлялись хотя бы два фрагмента одинакового тона, для меня это означало, что работа не закончена, и я продолжал акварельную отмывку. Так и в жизни: посмотри вокруг – нет ни одного повторяющегося фрагмента, каждый фрагмент индивидуален. Тому же звукооператору на монтаже постоянно говорил: обращай внимание на движение камеры – звук никогда не может быть одним и тем же, он постоянно меняется. <…>" Этот принцип "постоянного изменения" прошел через весь фильм – как в звукоряде, так и в изображении <…> В общем, Виктор все понял и согласился”. [18]

Вторая претензия касалась избыточной грубости в сцене в больнице, а именно, когда Моро спрашивает Дину: “Он тебя трахает?” Но и тут Нугманов настоял на своем.

Завершу одним любопытным определением, которое Рашид дал фильму на пресс-конференции, проходившей в рамках фестиваля “Золотой Дюк”. Тогда про “Иглу” он сказал: “Это документальный фильм о том, как Виктор Цой, Петр Мамонов, Александр Баширов и другие мои друзья играют в кино по заданному сценарию” [24].